Страница 8 из 16
Я закрываю глаза и думаю о могильнике, представляю его при свете луны в окружении темных сосен. Почти ощущаю, как высокие папоротники щекочут ноги, как мягко ступают по мху подошвы.
Девочка из Урмберга.
Люди по-прежнему говорят о ней, как говорят обо всем, чего больше нет, например о трикотажной фабрике или мастерской Бругренсов.
Я раньше об этом не думал, но все разговоры в Урмберге о прошлом.
Звонок мобильного прерывает мои размышления.
Это Сага.
Смотрю на ладонь.
когнитивный
инуит
сексист
Надо будет погуглить при случае.
Малин
Сегодня четвертое декабря, понедельник, и никто не видел Петера с вечера пятницы. Мне вспоминается растерянное выражение лица Ханне, когда мы с Манфредом навестили ее в больнице, раны на ее руках и ногах.
Что с ней случилось в лесу?
Идет снег. Тяжелые хлопья, кружась, опускаются с темного неба и бесшумно укладываются на мох и черничные кусты.
Я стою у старой лесопилки возле реки, всего в паре сотен метров от могильника. Ханне обнаружили в субботу в другом месте, но, поскольку Петера до сих пор не нашли, радиус поисков расширили. Полиция, армия и добровольцы методично прочесывают лес в поисках пропавшего.
Это сложная задача. Лес густой, непролазный, полон валежника и деревьев, поломанных бурей в прошлую пятницу.
Местная полиция ведет дело о пропаже человека, но мы тесно сотрудничаем. Отчасти потому, что Петер наш коллега и мы были последними, кто видел его и Ханне перед исчезновением, отчасти потому, что не можем исключать возможности, что его исчезновение как-то связано с нашим делом.
Поисковыми работами руководит Сванте из Эребру. Ему на вид лет пятьдесят, он коллега Андреаса. Сванте с его седыми волосами и курчавой бородой похож на Санта-Клауса. На голове грубая вязаная шапка. Его огромный пуховик напоминает мне об отце.
– Ну что? – интересуюсь я. – Нашли что-нибудь?
– Ничего, – отвечает Сванте, натягивая пеструю шапку на уши. – Мы прочесали лес, проверили незапертые дома. Но собакам нелегко идти по следу. Прошло трое суток. Куча народу тут наследили.
Три недели назад Петер и Ханне прибыли в Урмберг. Несмотря на то что мы успели поработать вместе только неделю до их исчезновения, мне кажется, что я знаю их намного дольше. Петер пропал трое суток назад, но такое ощущение, что это было вчера. Время словно сжимается, протестуя против случившегося.
Я показываю Сванте заброшенный завод. Объясняю, что находилось в разных зданиях, – доменная печь, литейная оснастка, угольный склад.
Кирпичные строения хорошо сохранились, хотя по зияющим черным окнам видно, что пустуют они уже давно. А вот от деревянного сарая для угля осталась только груда досок. Мы перешагиваем через ветки и идем к одной из печей для руды, расположенной в красивом восьмиконечной формы здании с высокой кирпичной трубой.
Внизу тихо течет черная вода. Свет фонаря высвечивает одинокие листья на поверхности воды.
– Почему вы больше не ищете с вертолета? – спрашиваю я, смахивая с носа снежинку.
– Мы вчера облетели всю территорию с инфракрасной камерой на борту, – отвечает Сванте и поднимает глаза к небу. – Ничего не нашли. А поскольку тут сплошной лес, сверху ничего не разглядеть. От прочесывания леса больше пользы будет.
После некоторого колебания я задаю вопрос, который не давал мне покоя целый день:
– Можно ли выжить в лесу после трех дней на таком холоде?
Сванте останавливается, встречается со мной взглядом и пожимает плечами.
– В лесу? Без спального мешка и палатки? Не думаю. Но мы не знаем наверняка, где он.
Он перешагивает камни на берегу.
– Будь осторожна, а то упадешь, – говорит он, кивая в сторону реки.
– Знаю.
Знаю, что не свалюсь даже с завязанными глазами. Подростком я зависала здесь каждое лето. Мы тут тусили, купались, пили пиво, жарили шашлыки. Курили, мутили. Пробовали на вкус новообретенную свободу и взрослую жизнь, которая простиралась перед нами, словно фуршетный стол.
А теперь все уехали отсюда в поисках работы.
Все, кроме Кенни.
Мы остановились у стены из черного камня, и я принялась сметать с нее снег.
– Мой дедушка работал здесь с шестнадцати лет до того, как завод закрылся в тридцатые годы, – рассказываю я. – Это он выложил эту стену.
Пытаюсь представить, как здесь все выглядело в начале века, когда завод был еще открыт. Когда-то здесь кипела работа, а теперь он стоит заброшенный, полуразваленный и поросший мхом и сорняками.
– Странные камни.
– Это шлаковый кирпич, побочный продукт при производстве стали.
Я бросаю взгляд на стену и на трубу.
– А откуда была руда? – интересуется Сванте.
– Из Бергслагена. И еще с острова Утэ под Стокгольмом.
– А почему завод закрыли?
– Конкуренция, – говорю я. – Слишком дорого было плавить сталь здесь. То же произошло и с текстильной индустрией и сталелитейным производством. Рабочие места исчезли, а мы остались.
– А что стало с людьми, которые работали на этих фабриках?
– Им пришлось туго. Бабушка и дедушка были детьми во время Великой депрессии, они рассказывали ужасные истории. С трудом верится, что это правда. Несколько лет они питались одной рыбой и пекли хлеб из коры. В Урмберге мало пахотной земли, и с уходом производства никакой работы не осталось. Большинство уехали отсюда. Но их семья не хотела покидать свой дом – их единственную собственность.
– Вот как, – вздыхает Сванте и поворачивается, чтобы идти дальше.
– Из Урмберга люди только уезжают, никто не переселяется сюда.
Сванте оборачивается, встречается со мной взглядом и утирает нос рукавицей.
– А как же беженцы? Новоприезжие? – интересуется он. – Может, с их появлением Урмберг снова расцветет.
– Ты серьезно? Куча арабов посреди леса. Это не может хорошо кончиться. Они же понятия не имеют, что это за места.
– Но им же помогут? – возражает он. – Выучить язык, найти работу.
Я не отвечаю, потому что он прав. Им дают всю ту помощь, которой Урмберг никогда не получал. Никто и пальцем не пошевелил, когда производство закрылось и деревня начала вымирать.
Когда мы, коренные жители этих мест, переживали трудные времена, никто не пришел к нам на помощь. Но такое нельзя произносить вслух. Особенно если работаешь полицейским и представляешь доброе и справедливое общественное устройство.
Попрощавшись со Сванте, я иду через лес к машине. Уже стемнело, и мне не по себе. Я знала, что поисковая операция будет сложной, но все равно надеялась, что они что-то найдут. Что угодно: варежку, старый чек, коробку от снюса – любое доказательство того, что Ханне с Петером были здесь.
Но все, что тут есть, – это лес. И река с ее скользкими глинистыми берегами, текущая между деревьями.
Почти достигнув шоссе, я слышу какой-то звук. Словно кто-то позади меня наступил на ветку. Я резко оборачиваюсь, включаю фонарик и направляю его луч в темноту. Но все, что я вижу в свете фонарика, – это огромные ели и заросшие кусты.
Я продолжаю путь, но ускоряю шаг.
Снег начинает идти сильнее.
Крупные хлопья кружатся в свете фонарика. Я думаю, что фонарик этот – слабое утешение, потому что за пределом его скромного ареала царит непроглядная тьма. Зато меня видно не хуже любого маяка.
Лес начинает редеть, дорога уже близко, но снова мое внимание привлекает какой-то звук. Это похоже на то, как кто-то тащит что-то тяжелое по камням.
Я стремительно оборачиваюсь и направляю фонарик на звук, но ничего не видно. Снег отражает свет. Выключаю фонарик, моргаю и жду, когда глаза привыкнут к темноте.
Постепенно проступают контуры деревьев.
Это не косуля, не заблудившийся коллега, никто за мной не идет, но все равно я чувствую, что там, в лесу, кто-то есть.
Кто-то или что-то.
– Эй! – кричу я. – Кто там?