Страница 46 из 49
Монголы вторгались в другие земли несколькими колоннами, шедшими на приличном расстоянии друг от друга. Вперед на расстояние от тридцати пяти до семидесяти миль выдвигался мобильный отряд, сообщавший главной армии о наиболее удобных стоянках, селениях с провиантом, потенциальных местах сражений, расположении сил противника. Аналогичные отряды прикрывали главную армию на флангах и с тыла: практически было невозможно застать монгольскую армию врасплох{607}. На марше монгольские войска шли поразительно быстро, собранно и маневренно, совершая необычайно длительные однодневные переходы, хотя их и сопровождали обозы, семьи, стада скота и отары овец.
Оказавшись в глубине вражеской территории, колонны могли еще больше удалиться друг от друга в поисках травы для лошадей, но они всегда сохраняли возможность для молниеносного воссоединения в случае опасности. Эти раздельные войска выбирали для стоянок возвышенности, расставляли патрули и дозоры, поддерживали ежечасную курьерскую связь. Для предупреждения внезапных налетов монголы создавали вокруг своих лагерей чуть ли не пустыни и вводили систему сменных паролей, используя имена дежурных офицеров. Эффективность и оперативность связи между колоннами и отрядами, безусловно, были одними из условий, обеспечивавших военные успехи Чингисхана{608}. Другим действенным фактором можно считать тактику Чингисхана обходить укрепленные города в расчете на то, что после разгрома противника их будет легче «зачистить». Но великий хан твердо верил в необходимость захвата и разграбления малых городов и селений для того, чтобы беженцы хлынули в эти большие твердыни, провоцируя панику, беспорядки и нехватку продовольствия. Тем временем вольный грабеж в селениях и малых городах поднимал моральный дух в войсках и подтверждал «демократизм» хана: в прежние времена вожди делили добычу среди аристократов-прихвостней, теперь же она принадлежала всему народу{609}.
Это обстоятельство очень много значило, поскольку воины Чингисхана не получали жалованья, они воевали за долю в грабеже и мародерстве. Если же они лишались возможности раздобыть еду, то на марше у них всегда имелся неприкосновенный запас, состоявший обычно из двух литров кумыса, некоторого количества консервированного мяса и десяти фунтов сгущенного молока в расчете на одного человека; полфунта этой субстанции смешивались с водой, взбалтывались во фляге и употреблялись в виде сиропа или жидкого йогурта. Мясо, обычно в виде «джерки» (вяленое), хранилось под седлом, где оно «отбивалось» движениями лошади. В чрезвычайных ситуациях кочевники вскрывали вену у коня, пили кровь и перевязывали рану жильной ниткой{610}.
Успех стратегической фазы войны обеспечивался сочетанием дисциплины, скорости передвижения и маневра, эффективной связи и первоклассной штабной работы. Воины были приучены спать и на марше в полном вооружении в седле, и во время выпаса коней. Они могли проскакать за день шестьдесят пять миль (600 миль – рекордное расстояние, пройденное за девять дней; до Наполеона в истории мира не было другой такой же стойкой и выносливой конной армии), преодолевая огромные пространства и координируя свои действия с поразительной топографической точностью и взаимопониманием, без карт, пользуясь только сигнальными флагами, рупорами и факелами. При форсировании рек они упаковывали одежду и снаряжение в кожаные бурдюки, завязывая их наподобие подушек, укладывали на них седла, сооружая нечто вроде плота, который затем крепили к хвосту лошади, а опытные пловцы направляли лошадей в сторону берега{611}.
После того как передовой отряд вступал в контакт с вражеской армией, бой завязывался не сразу. Вначале соединялись все разрозненные колонны. Лазутчики оценивали численность сил противника, обследовали топографические особенности местности, где намечалось сражение. Затем, пока первые отряды дразнили авангард противника, основное войско разлеталось в обе стороны и обтекало вражеские фланги. Командующий (после 1206 года обычно не Чингисхан) разбивал армию на пять частей, каждая из которых состояла из эскадронов по сотне всадников. Первые два ряда формировала тяжелая кавалерия в пластинчатых стальных доспехах, массивных кирасах и с длинными копьями. За ними выстраивались три дивизиона легкой конницы – с луками, в кожаных доспехах и легких кирасах{612}. Ряды располагались примерно на расстоянии двухсот ярдов друг от друга.
Основной тактический прием заключался в том, что легкая конница проскакивала через коридоры, оставленные в рядах тяжелой кавалерии, и обрушивала на противника град стрел, стремясь разрушить его боевое построение. Обычно этого не случалось при первой атаке, и конница возвращалась обратно по тем же коридорам, не переставая пускать стрелы, развернувшись в седлах спиной вперед{613}. В этот момент лобовой удар наносила тяжелая кавалерия. Иногда этого было достаточно; если же монгольский командующий видел, что ему почти удалось совершить прорыв, он применял, по определению самих монголов, тактику «долота»: атаки тяжелой кавалерии следовали одна за другой до тех пор, пока противник не начинал бежать с поля боя. Кульминацией этого процесса обычно был coup de grâce, когда на противника со всех сторон одновременно наваливались все эскадроны, иногда по перекрестным направлениям{614}.
Однако более типичной была тактика изматывания противника, напоминающая корриду, заканчивающуюся тем, что матадор наносит загнанному быку последний и смертельный удар. В таком случае противнику ничего не остается, как отражать атаки легкой конницы, осыпающей его тучами стрел, и нести тяжелые потери или самому наброситься на мучителя. Но тогда ему придется иметь дело с тяжелой кавалерией. Уже высказывалось мнение о том, что именно монголы впервые в истории применили тактику бомбардировки противника стрелами в качестве «огневой мощи» для подготовки решающего удара{615}. Но дисциплинированные и изобретательные монголы поступали иначе: легкая конница обходила тыл и фланги, нападая на противника одновременно с разных направлений, расстраивая его ряды, ослабляя и готовя к решающему удару тяжелой кавалерии{616}. Действительно стойкий и упорный противник мог бы зарыться в землю и оградить себя частоколом, направленным остриями против монголов, которым пришлось бы подвергать риску своих лошадей. Если бы возникла именно такая ситуация, то монголы держались бы на расстоянии, по-прежнему поливали бы противника стрелами, терпеливо выжидая, когда у него иссякнут запасы еды и воды. Тогда монголам ничего не стоило бы его добить или заставить капитулировать{617}.
В кратком обзоре трудно описать все своеобразие, многогранность и гибкость монгольской военной тактики и искусность монгольских полководцев. Сам Чингисхан любил загонять противника в западню у подножия горы. После этого он отправлял отряды разведчиков обследовать проходы и ущелья в тылу противника и внезапно появлялся там, где его не ждали, со вторым войском{618}. Иногда он приказывал лучникам спешиться, провоцируя вражескую кавалерию на то, чтобы атаковать их. Прикрываясь щитами и лошадьми, лучники блокировали атаку лавиной стрел, вынуждая противника ввести в бой резервы. Тогда Чингисхан бросал на них тяжелую кавалерию, которая сминала и полностью расстраивала вражеское наступление. Для того чтобы привести противника в замешательство, Чингисхан применял и такой простой прием: гнал на вражеские колонны табуны лошадей или стада коров{619}. В триумфальном сражении с тайджиутами в 1200 году Чингисхан тоже использовал несложный, на первый взгляд, тактический ход: на одном фланге лагерь, окруженный повозками, защищали женщины и дети, в то время как на другом фланге сосредоточилась тяжелая кавалерия. Он создавал видимость слабого и отступающего центра, скрытно усиливая кавалерийское крыло. У тайджиутов было много союзных войск, позарившихся на легкую добычу: они-то и напали на лагерь, забаррикадированный повозками, рассчитывая с ходу завладеть им и разграбить. Но лагерь оказал более ожесточенное сопротивление, чем рассчитывал противник, и, когда тайджиуты и их союзники переформировались для решающего удара, с тыла их внезапно атаковала тяжелая кавалерия Чингисхана, что для них было полной неожиданностью{620}.
607
Hollyn Conant, ‘Genghis Khan’s Communications Network,’ Military Review 94 (August 1994) pp. 65–77.
608
F. Isono, ‘Kuriyen Reconsidered,’ Journal of the Anglo-Mongolian Society 12 (1989) рр. 3-25.
609
Riasanovsky, Fundamental Principles p. 83.
610
Moule & Pelliot, Marco Polo i p. 173.
611
Martin, Rise of Chingis Khan p. 17; Jagchid & Hyer, Mongolia’s Culture pp. 370–372; T. Allsen, Mongol Imperialism p. 25. For the river crossing see Risch, Carpini p. 17.
612
Dawson, Mongol Mission pp. 33–34.
613
Leo de Hartog, ‘The Army of Genghis Khan,’ Army Defence Journal 109 (1979) pp. 476–485 (at p. 480).
614
SHO p. 282.
615
Liddell Hart, Great Captains Unveiled p. 28.
616
Dawson, Mongol Mission p. 36.
617
Skelton, Marston & Painter, Vinland Map pp. 88–89.
618
SHO p. 285.
619
Martin, ‘Mongol Army’ loc. cit.; Gabriel & Boose, Great Battles of Antiquity pp. 545–547.
620
SHO pp. 118–125; SHR pp. 65–72.