Страница 20 из 49
Неожиданно, после полутора лет гармонии, изъявления нежных чувств и дружбы, возможно в 1183 году, Джамуха затеял ссору, заговорив в дельфийской манере о том, что его «коневодческие интересы» приносятся в жертву «овцеводам» Тэмуджина{229}. Безусловно, в этом обвинении можно разглядеть и тот факт, что Тэмуджин даже после победы над меркитами все еще оставался относительно беден конями.
Но чем можно объяснить гнев Джамухи? Некоторые историки считают, что причина кроется в распределении пастбищ: соплеменники осуждали Джамуху за то, что от дружбы больше выигрывает Тэмуджин. По мнению других авторов, Джамуха корил товарища за то, что он чрезмерно озабочен проблемами мира, а надо воевать, чтобы реализовать свои амбиции. Самым эксцентричным предположением была гипотеза советских историков, выдвинутая в начале XX века и утверждавшая, что Тэмуджин и Джамуха представляли антагонистические социальные группы в примитивной классовой борьбе, в которой Тэмуджин отстаивал интересы аристократии, а Джамуха бился за народ{230}. Даже следуя этой логике, все было скорее наоборот. Одним из преимуществ Тэмуджина было именно то, что он продвигал своих людей в соответствии с принципами меритократии, то есть по их способностям, тогда как Джамуха придерживался старых олигархических традиций. Нам остается предложить свой вариант. Может быть, Джамуха следовал каким-то эзотерическим, квазигностическим ощущениям, нам неизвестным. Но тогда почему сам Тэмуджин назвал взрыв эмоций друга «загадкой»?{231} Возможно, права Бортэ. Джамуха дожидался своего часа и высказался, когда почувствовал себя достаточно уверенным в своих силах и понял, что Тэмуджин ему больше не нужен. В таком случае у Тэмуджина было несколько вариантов ответа, но Джамуха оставлял за собой право не согласиться с любым из них{232}. Можно выдвинуть и такое предположение: двое молодых людей были вовлечены в очень тяжелую межличностную борьбу. На самом высшем уровне конфликт заключался в разрешении кардинальной проблемы – кто из них объединит всю монгольскую нацию?
Какими бы ни были истинные причины, разногласия оказались непримиримыми. Тэмуджин с ближайшими родичами и сподвижниками ночью откочевал и расположился лагерем на новом месте у реки Кимурха. Вскоре после внезапного и неожиданного раскола все монгольские кланы, кроме тайджиутов, созвали высший совет, на котором окончательно обозначились расхождения мнений и намерений. Разделительная линия в основном определялась возрастом: старейшины племен хотели создать новую федерацию кланов во главе с Джамухой, молодые воины выступали против этих замыслов.
Тэмуджин притягивал к себе прежде всего тех, кто стремился порвать со строгостями кланового режима, построенного на родственных связях. С начала шестидесятых годов XII века в степях фактически, выражаясь словами Гоббса, шла «война всех против всех»: тайджиуты враждовали с борджигинами, не прекращались интервенции татар, союзников цзиньцев, набеги меркитов, противоборство между кереитами и найманами. Для молодых монголов Тэмуджин был олицетворением новых веяний, лидером, чье обаяние подтверждалось военными победами и богатыми трофеями и чьи слова не расходились с делами{233}. Но другой стороной новой жизненной модели стала одержимость демонстрацией мужественности и готовности к насилию, а вооруженные грабежи и изнасилования поощрялись как свидетельства истинного мачо. Для молодежи все разговоры о создании новой конфедерации означали лишь нескладные попытки залить молодое вино в старые мехи.
Возник острый конфликт между сторонниками Джамухи и Тэмуджина. Джамуха убеждал всех, что не он инициировал разрыв, его спровоцировали Алтан и Хучар, дядья Тэмуджина, всегда его ненавидевшие. Источники сообщают о 13 000 воинов, вставших на сторону Тэмуджина, хотя вряд ли можно полагаться на достоверность сведений в монгольских источниках, заслуживших репутацию ненадежных{234}. Тэмуджин, отличавшийся организационными и административными способностями, разделил своих сподвижников на тринадцать станов, или «куреней». В первый курень вошли сам Тэмуджин, его сыновья, телохранители и близкие друзья; второй курень состоял из братьев Тэмуджина и их окружения; остальное воинство распределялось по кланам: джуркины (юркины), баяуды, джалаиры, баарины и так далее. Примечательно, что некоторые прежние сторонники Джамухи перешли к Тэмуджину, верно рассчитав, кто одержит победу{235}. Во всех куренях в обязательном порядке велась боевая подготовка, и скоро в них практически не осталось мужчин, не владевших оружием. Тэмуджин заставлял курени состязаться друг с другом в боевом искусстве и даже устраивал учебные бои, которые нередко перерастали в настоящие сражения с кровопролитием. Уже тогда определились первые наметки его будущих знаменитых реформ: он назначил самых доверенных людей мечниками, колчаноносцами, завхозами, отвечавшими за провизию, напитки, овец, лошадей, шатры и повозки. Тэмуджин ввел и новую систему расстановки юрт – не по схеме равномерной решетки, а в виде лаагера – концентрически расположенного лагеря с юртой вождя и его семьи в центре{236}.
Активность, которую проявлял в этот период Тэмуджин, резко контрастирует с инертностью его соперников. Тоорил предстает в источниках как человек вероломный, корыстный, вялый, хотя в целом и добродушный, но довольно тупоумный и склонный к компромиссам, что противники без вариантов принимали за слабость{237}. Джамуха изображается человеком, безусловно, способным, в пределах степных норм морали честным и порядочным, но и каверзным интриганом, переменчивым и легко бросающим друзей. У него были сильные позиции, его поддерживали тайджиуты, джелджуты, арулаты, ниргин-унгираты, но в долгосрочном плане его положение было шаткое: Тэмуджин создавал единый esprit de corps[24], а Джамуха сохранял традиционное племенное размежевание, назначал командиров в соответствии с социальным рангом, а не талантами, и не желал, по примеру Тэмуджина, включать в офицерское сословие пастухов, считая их infra dig[25]{238}.
Еще одно преимущество Тэмуджину давали люди, встававшие под его знамена. К нему пришел костяк аристократии борджигинов, в том числе и его дядя по отцу Даритай, никогда прежде не питавший дружеские чувства к племяннику. В числе сторонников оказались Сэчэ-беки, правнук Хабул-хана, вождь клана джуркинов (и джуркины и борджигины считали своим прародителем Хабул-хана), его брат Тайчу, Хучар-беки, сын Негун-Тайши, старшего брата Есугея, и Алтан-отчигин, сын Хутул-хана, а это означало, что Тэмуджина поддерживали наследники последних двух правителей объединенной монгольской нации, хотя нельзя исключать и того, что на данный момент они выступили в его поддержку, думая, что он покладистее, чем своенравный Джамуха, и им легче управлять. В то же время в их солидарности таилась и опасность: у старших по возрасту соплеменников имелось больше оснований для претензий на избрание ханом борджигинов{239}. Один из представителей старшего поколения, невероятно тщеславный Хорчи, вождь бааринов, объяснил свое желание примкнуть к Тэмуджину небесными знамениями, предсказавшими, что именно он станет великим ханом монгольской нации. Тэмуджин, польщенный и выражением солидарности, и панегириком, пообещал в случае победы дать Хорчи целый тумен[26]. Хорчи, вдохновившись, сказал, что вдобавок к войску он хотел бы получить тридцать молодых женщин, очень красивых и персонально им отобранных; Тэмуджин пообещал исполнить и это пожелание{240}. Даже двуликий Мунлик снова поменял предпочтения и переметнулся на его сторону.
229
SHO pp. 96–97; SHR pp. 44–46.
230
Vladimirtsov, Le regime social pp. 105–107.
231
As Rachewiltz sagely remarks, ‘If neither Temujin nor his wife could understand Jamuga’s poetic riddle, what hope have we, who are so far removed from that culture, to understand what was the real meaning of those words?’ (Rachewiltz, Commentary p. 442).
232
Owen Lattimore, ‘Chingis Khan and the Mongol Conquests,’ Scientific American 209 (1963) pp. 55–68 (at p. 62); Lattimore, ‘Honor and Loyalty: the case of Temujin and Jamukha,’ in Clark & Draghi, Aspects pp. 127–138 (at p. 133).
233
Grousset, Empire pp. 201–202; Gumilev, Imaginary Kingdom pp. 143–145.
234
The numbers mentioned in the Secret History are unreliable for a number of reasons: 1) the author embellished with poetic licence and routinely inflated the size of armies; 2) the author anachronistically projected back into the twelfth century names, titles, technologies and modalities that belonged to an era fifty years in the future; 3) numbers in Mongol histories have a mystical or symbolic significance and therefore ca
235
For exhaustive detail on the Thirteen see Pelliot & Hambis, Campagnes pp. 35–37, 53–135. See also Louis Ligeti, ‘Une ancie
236
SHO p. 104; SHR p. 152; Buell, Dictionary p. 159.
237
SHO pp. 127–128, 150–154, 177; SHR pp. 74–75, 96–100, 123–124.
24
Дух команды, солидарности (фр.).
25
Infra dignitatem (лат.) – дурная слава; плохая репутация.
238
SHO p. 90; SHW p. 263.
239
Grousset, Empire; Vladimirtsov, Le regime social p. 101.
26
Тумен – наиболее крупная организационная тактическая единица монгольского войска XIII–XV век. – Прим. пер.
240
SHO pp. 99–100; SHR p. 48. When he conquered the Turned later, Temujin actually made good on this promise (SHO pp. 195–196; SHR p. 138).