Страница 18 из 49
К тому времени Тэмуджину исполнилось четырнадцать лет: он выглядел почти взрослым мужчиной и проявлял чрезвычайную сторожкость. Однажды, когда Хасар и Бельгутай были на охоте, в стойбище ворвался отряд тайджиутов и увел всех лошадей. В распоряжении семьи остался один конь, на котором охотился в лесу Бельгутай. Тэмуджин оседлал его и в тот же вечер отправился в погоню. Он выследил тайджиутов, но не мог их догнать, потому что надо было давать отдых и себе, и коню перед каждым большим пробегом.
На четвертый день погони его лошадь выдохлась, а сам он устал и проголодался{198}. Неожиданно ему повстречался юноша примерно такого же возраста, и звали его Боорчу. Тэмуджин своим обаянием произвел на него такое же впечатление, как на сына Дай-сечена. Юноша поклялся ему в вечной дружбе, предоставил еду, питье и коней, попросив взамен лишь разрешения сопровождать нового друга. Через три дня они настигли налетчиков. Под покровом ночи друзья забрали у тайджиутов украденных лошадей, но теперь почти сразу же за ними устремилась погоня{199}.
Тайджиуты, как всегда сверх меры самонадеянные, совершили ошибку. Их главарь, скакавший на превосходном жеребце, все дальше и дальше удалялся от своих товарищей и уже готовился бросить аркан. Но Боорчу оказался блестящим стрелком и опередил его, тяжело ранив в грудь. Подоспели соплеменники, но им пришлось остановиться, чтобы оказать помощь предводителю, и погоня прекратилась{200}. Боорчу привел Тэмуджина к отцу Наху-Байану, который дал им на всю обратную дорогу к реке Онон эскорт охраны. С этого момента между Тэмуджином и Боорчу завязалась крепкая мужская дружба, которая сохранялась всю жизнь{201}.
Командуя отрядом Боорчу, рекрутами из числа вольных борджигинов, примкнувших к обаятельному вожаку, и перебежчиков из племени сулдус, тайно посланных Дай-сеченом, Тэмуджин быстро набирал силу как полководец. Уже тогда он совершил целый ряд легендарных деяний, отбился, к примеру, от шестерых разбойников, напавших из засады{202}. В налетах того времени ему, видимо, удалось обогатиться в достаточной степени для того, чтобы расплатиться с Дай-сеченом. Следующим самым значительным событием в его жизни стало путешествие с Боорчу через пустыню Гоби за невестой Бортэ. Мы можем датировать это событие 1177 или 1178 годом. Согласно источнику, Дай-сечен встретил их радушно. Возможно, так оно и было: помимо материального интереса, возникала и психологическая проблема – дочери исполнилось шестнадцать лет, и, по монгольским стандартам, ее могли занести в разряд старых дев. Помолвка формально уже состоялась, новых претендентов не появилось, Дай-сечен не нарушил традиционные связи между монголами и унгиратами и не нажил врагов в среде борджигинов. Все же сам факт бракосочетания снимал напряженность, возникшую после отъезда Тэмуджина, и это Дай-сечен отметил «приданым» в виде роскошной темно-коричневой собольей шубы{203}. Строго говоря, доха была не «приданым», а подарком от Чотан, жены Дай-сечена, для Оэлун, матери жениха, и такое дарение было неотъемлемой деталью монгольской процедуры бракосочетания. Теперь Дай-сечен был всем доволен. Он уже не был для Тэмуджина «кудой» – отцом потенциальной супруги, а реальным тестем красивого, рыжеволосого и широкоплечего воина, ставшего его зятем.
На свадьбе текли реки кумыса. Дай-сечен похвалялся древней и сложной генеалогией племени, в соответствии с которой унгираты произошли от некой этнической общности под названием «Золотой сосуд» и обладали редким мастерством выплавки железа{204}. Предполагают, что между Тэмуджином и Бортэ были дальние родственные связи, но это всего лишь догадка, и очень туманная{205}.
Дай-сечен строго соблюдал монгольские обычаи и считал своей обязанностью проводить дочь к дому жениха, хотя и помнил о несчастной судьбе Есугея, оказавшегося на враждебной земле и принявшего яд, и Амбагая, распятого на деревянном осле. Поэтому он установил пределы путешествия. Похоже, он оставил свадебный отряд на дальнем краю пустыни Гоби (или на излучине реки Керулен) и вернулся обратно, поручив жене Чотан добраться до места назначения и передать соболью шубу Оэлун. Экспедиция преодолела все трудности, переправилась через Керулен, дошла до Сенгура и по нему поднялась до стойбища Тэмуджина{206}.
Минуло два года. Все это время Тэмуджин продолжал наращивать силы своей небольшой дружины. Вскоре у него появился еще один верный сподвижник Борохул, уступавший только Боорчу по влиятельности и близости к вожаку{207}. В источниках можно найти намеки на то, что Оэлун переживала по этому поводу, расстраивалась и успокоилась лишь тогда, когда Тэмуджин разрешил ей усыновить татарского мальчика по имени Шиги-Хутуху, захваченного во время одного из рейдов.
Потом нагрянула беда. Меркиты не забыли и не простили похищение Есугеем Оэлун, обрученной с братом Тохтоа-беки. Они жаждали мщения, и в 1179 или 1180 году им такая возможность представилась. Огромный отряд, не менее трехсот человек, напал на стойбище Тэмуджина. Монголы уступали в численности, не ожидали нападения, запаниковали и, практически не оказав сопротивления, рассеялись. Тэмуджин с четырьмя братьями и матушкой Оэлун ускакали, а Бортэ осталась в стойбище.
Это был постыдный эпизод в биографии Тэмуджина, и в «Тайной истории» содержится лишь малопонятное замечание: «Для Бортэ не оказалось лошади»{208}. Ясно, что Тэмуджин покинул ее. Непонятны лишь причины: сделал он это в панике из-за трусости или сознательно оставил приманку, отвлекавшую внимание и позволявшую его людям беспрепятственно уйти? Если все обстояло именно таким образом, то его замысел оправдался: когда меркиты увидели Бортэ, у них пропало желание продолжать преследование{209}. Тэмуджин и его дружина бежали в горы и поблагодарили священную Бурхан-Халдун за спасение; Тэмуджин даже снял пояс, чтобы продемонстрировать полное повиновение духам священной горы{210}.
Когда монголы возвратились в стойбище, их глазам предстало печальное зрелище: шатры, повозки, стада, лошади, женщины – все исчезло. Некоторые источники утверждают, что меркиты увели и Чотан, которая якобы гостила у дочери. Поначалу Тэмуджин думал, что нападение совершили татары, но по разным признакам и свидетельствам понял, что это были меркиты. Он не сомневался: если бы попал к ним в руки, то это означало бы для него либо верную смерть, либо самый гнусный вариант рабства{211}. Тэмуджин понимал также, что теперь ему предстоит смертельная схватка: как меркиты не простили похищения Оэлун, так и он не успокоится до тех пор, пока не отомстит за полонение Бортэ. В истории открылась новая страница, как один комментатор отметил, «Троянской войны в степях»{212}. Тэмуджин осознавал, что одними собственными силами не справится с тремя могущественными кланами меркитов, и начал подыскивать союзников. Первым кандидатом на эту роль стал Тоорил, «анда» отца, но привлечь его на свою сторону было не так-то просто. Дальнейшие события показали, что он успешно решил эту задачу.
Интуитивно Тэмуджин нашел самые верные подходы к Тоорилу, ориентируясь одновременно на алчность, гордыню и здравомыслие предводителя кереитов. Он начал с того, что предложил ему в дар соболиную шубу, которую Чотан привезла для Оэлун. Дар был принят с явным удовольствием. Затем, поступившись самолюбием, Тэмуджин сказал, что хотел бы стать его приемным сыном. А потом уже напомнил о том, что Тоорил был «андой», побратимом Есугея, его отца, успевшего немало сделать для кереитского вождя. Помимо поддержки, оказанной во время борьбы с дядей и семилетнего изгнания, Есугей еще помог ему вернуть престол, когда сводный брат Эрке-Хара совершил переворот и низложил хана{213}.
198
SHO pp. 73–74; SHR pp. 26–27.
199
SHO p. 75; SHW p. 252.
200
SHC pp. 30–31.
201
SHO pp. 75–76. For the subsequent career of Bo’orchu, who seems to have died in 1227, roughly the same time as Genghis himself, see Pelliot & Hambis, Campagnes pp. 342–360.
202
Riasanovsky, Fundamental Principles p. 90.
203
Pelliot & Hambis, Campagnes pp. 411–414; Vladimirtsov, Le regime social pp. 58–59.
204
RT i pp. 80–89.
205
Krader, Social Organization pp. 39, 89 is the source for this. In the kind of language beloved of academic anthropologists he tells us that Temujin’s marriage was an example of matrilateral cross-cousin marriage (ibid, p. 344).
206
Rachewiltz, Commentary pp. 391–392.
207
RT i p. 93.
208
SHO pp. 79–81; SHR pp. 31–32; SHW p. 256.
209
Ratchnevsky, Genghis Khan p. 34.
210
JB i pp. 187–188; Boyle, Successors p. 31.
211
SHC pp. 34–38.
212
Gumilev, Imaginary Kingdom p. 143. On the other hand, it has been argued strongly that the Merkit raid is not historical but a folkloric trope, a pere
213
Togan, Flexibility p. 73; Pelliot & Hambis, Campagnes pp. 250, 401.