Страница 29 из 30
Не выпуская бокала из рук, Лиза прошла к спальне Гошки и остановилась, не переступая, отпивала приторно-сладкий ликер и обводила взглядом безжизненное пространство комнаты. На белой стене у окна осталась висеть одна старая фотография нью-йоркского периода: молодой хохочущий Гошка, второй справа, в группе таких же веселых молодых коллег. На прикроватной тумбочке, кроме ночника, раньше стояла в зеленой рамочке и фотография Лизы, где она, совсем девчонка, придерживая от ветра одной рукой гриву волос, а другой подол развивающегося платья, смеется, чуть откинув голову и прищурив глаза. Гошке очень нравилась эта фотография, но Лиза давно убрала ее в ящик. В углу на подставке покрывался тонкой пылью экран смолкнувшего компьютера, сбоку от него чуть накренилась обойма с видеокассетами – записями выступлений Племяшки. На подоконнике остался забытый горшок с поникшей геранью.
Лиза старалась не смотреть на диван, где Гошка провел свои последние полгода жизни. Но сейчас, выходя из комнаты, она обернулась по привычке, как делала это, когда Гошка был жив, и тут обратила внимание на увесистые папки на диване. Они так и осталась лежать с тех пор, как Нора перед отъездом настоятельно рекомендовала Лизе ознакомиться с их содержимым. Она сказала тогда, что там находятся важные документы. Лиза устыдилась своей небрежности и забывчивости, присела на табуретку у дивана, открыла зеленую папку из прочного пластика и стала просматривать документы. Каждый из них был составлен в двух экземплярах на двух языках – испанском и английском. Переворачивая один за другим листки с гербовыми печатями, подписями, марками госпошлины и т. д., читая и перечитывая отпечатанный крупным шрифтом текст, продираясь сквозь юридическую казуистику параграфов и пунктов, Лиза наконец осознала, что после смерти Георгия она становится владельцем этого дома, всего движимого и недвижимого имущества. Отдельно составленный документ передавал ей право пользования всеми денежными средствами, акциями, чеками и другими депозитарными вкладами, и сбережениями, ранее принадлежащими Георгию Алексеевичу Терехову. Еще один документ свидетельствовал о волеизъявлении нижеподписавшегося Терехова передать все права на его имущество после смерти Елизаветы Михайловны Винник племяннице Ольге Анатольевне Савельевой. Была также официальная записка, что копии оригиналов, заверенные нотариально, хранятся в адвокатской конторе здесь, в Испании по адресу…, и в офисе московского представительства по адресу…. На специальном счету Гошка оставил деньги для уплаты госпошлины, налогов, других необходимых затрат на оформление перехода собственности. Текущие банковские счета и кредитные карточки Гошка перевел на имя Лизы еще раньше.
Итак, Лиза впервые могла жить вполне безбедно, не рыская в поисках случайных заработков, могла оставаться здесь, в этом замечательном андалузском доме столько, сколько ей захочется и сколько будет отмерено.
«Все предусмотрел Гошка, а потом умер. Не предусмотрел он только, что я буду маяться до конца жизни виной перед ним за нелюбовь к нему, за измены и предательства. Гошка, родной ты мой, ну зачем ты добиваешь меня и после смерти своей любовью, великодушием, щедростью?», – застонала Лиза, почувствовав, как на нее опять наплывает желание выть от отчаянья, безысходности и почему-то злости. От этого сводило губы, она еле сдерживалась, рыданья душили ее. Она хотела встать, задела бокал с остатками сладкой жидкости, поскользнулась, не удержавшись, повалилась, бухнулась на колени у дивана, больно ударившись при этом лбом о выступающий деревянный угол тумбочки. Она придвинулась к дивану и оставалась полулежать, уткнувшись лицом в шерстяной плед, уцепившись руками за подголовник. Ноги безобразно разъехались в разные стороны, и ей никак не удавалось соединить их и подтянуть поближе. Тихие всхлипывания, как уже случалось прежде, постепенно перешли в непрерывное стонущее завыванье.
Чтобы ее не услышали снаружи, Лиза вытащила подушку, прикрыла голову, крепко удерживая ее обеими руками, и почти задыхаясь, продолжала выть. Вещи, как ей показалось, все еще хранили едва уловимый запах лекарств и одеколона. Гошкина «одновалентность» сказалась, кстати, и в этом. Однажды Лиза по случаю купила и подарила ему на День рождения дорогой, не по их тогдашним средствам, одеколон «Богарт». С тех давних пор Гошка неизменно продолжал покупать только его.
Лиза выла всласть, надеясь, что здесь, в комнате Гошки, за двойными дверями от улицы, ее голоса не будет слышно. Сама она уже не удивлялась, что вместо того, чтобы плакать или рыдать, как делают тысячи женщин по поводу и без, она воет. Она опасалась только подозрительных вопросов со стороны соседей. Кажется, Тереса, хозяйка магазинчика, уже спросила ее однажды: «Сеньора, Вы не знаете, чей это щенок все время скулит?», или даже так: «Лиса, Вы завели собаку? Ну что же, хорошо. Нельзя совсем одному человеку оставаться. Будете с ней ходить на прогулку».
Да вот и на днях, в ближнем баре, куда она забрела, тоже услышала разговор о собаке. Парень, разгружавший фургончик с минералкой, громко говорил хозяину бара: «Слышал, Сальвадор, собака опять выла?». На что Сальвадор, допивая кофе, ответил: «Ясное дело, слышал. Хотел бы я знать, почему это собака воет все время и вообще, куда она прячется? Я ее ни разу не видел». Парень, установив в подсобке очередной ящик с водой, снял бейсболку, вытер пот со лба и сказал: «Ну, скажи, что за люди? Приобретают собаку на лето, а потом бросают и уезжают. Я не особенный любитель собак, но мне жалко. Бедное животное». – «Надо бы ее отыскать, – закуривая, сказал Сальвадор. – Голодные собаки часто сходят с ума». – «Да как ее найдешь?», – возразил парень, продолжая подтаскивать коробки, теперь с соками, тяжелыми, наверное, но он даже не задыхался. Здоровый молодой паренек. – «Говорят, вой раздается из самых разных мест». «Да, – сказал Сальвадор, затянувшись последний раз и с сожалением загасив чинарик. – Я вот слышал один раз со стороны моря, а другой – так прямо с холмов, где почти все вилы закрыты. Наверняка кто-то забыл ее в доме». «Бедное животное», – еще раз повторил парень. Может, надо будет даже полицию вызывать».
Лиза стояла у стойки бара, растягивая кофе, чтобы дослушать разговор. Вдруг Сальвадор, поднявшись с табуретки, как-то очень пристально посмотрел ей прямо в глаза и спросил: «А вы, сеньора, слышали? Вам не мешает этот вой?». Наступила пауза. «Сеньора, – повторил Сальвадор. – Если мешает, действительно, надо будет в полицию обратиться. Они найдут и собаку, и хозяина». Лиза очнулась, чтобы пролепетать: «Нет, не слышала. Спасибо за кофе. Я спешу».
«Надо быть осторожней», – подумала Лиза, застыв в неудобной позе на полу у дивана, на котором умер Гошка. Она перестала выть, сбросила подушку, еле-еле поднялась, разминая затекшие ноги, вернулась к своему креслу, села, глубоко вздохнула, закрыла глаза и неожиданно провалилась в сон.
Она проснулась, когда первые солнечные лучи начали заполнять комнату. Где-то издалека послышался призыв муэдзина к утренней молитве. Мечеть стояла довольно далеко, но в предрассветной тишине звук легко долетал сюда, к берегу моря.
Лиза вскочила и поднялась на веранду, которая выходила на восток. Раньше она не упускала случая полюбоваться оттуда восходом солнца. Она знала всю эту торжественную церемонию, и сейчас приготовилась опять с восхищением и любопытством наблюдать ее. Сначала солнце посылало в разведку парочку тонких, едва позолоченных лучей. Они как прожекторы принимались неспешно скользить по небу, проверяя плотность облаков. Вслед за этим выстраивался ряд ярких красно-желтых стрел. Они смело и быстро пересекали воздушное пространство над морем, а дальше распадались вправо и влево на множество мелких беспорядочных дротиков. Облака расступались перед таким напором. Море не сразу откликалось на призыв солнца и, подмигивая небу сине-зелеными бликами, топило в своем могучем теле первые пробные лучи. Но и оно сдавалось, когда из огромной точки горизонта над водой появлялось оранжевое свечение, мощное, свирепо-раскаленное, сразу нарушая тихую свежесть утра.