Страница 62 из 141
Когда Варя вышла из купе, за ней вынесли большой, тщательно увязанный в бумагу и крепко-накрепко перевязанный веревками сверток. Кек, издали следивший за Звонаревой, хотел было осмотреть тюк, но тут подошел Краснушкин и приказал не делать этого.
- Может же жена фронтовика захватить мужу кое-что из вещей и продуктов. Подумайте сами, в какое положение вы себя поставите, когда перед вами развернут, простите, мужские исподники. Да и Варвару Васильевну только обидите.
Едва Звонарева скрылась в дверях вокзала, как в ее купе нагрянул Кек и с помощью санитаров перерыл вещи Вари. Но тщетно, ничего подозрительного обнаружить не удалось. Вещи аккуратно сложили обратно в чемоданы. Присутствовавшая случайно при этом обыске княжна Голицына с брезгливостью заметила барону:
- Никак не думала, что вы связаны с охранкой. Не дворянское это дело - заниматься сыском. Для этого есть полиция, жандармы и всякие сыщики, она презрительно сморщила носик.
- Только, ради бога, не вздумайте рассказать Звонаревой или Краснушкину о моих действиях, - упрашивал Голицыну ротмистр.
Княжна, решив при случае предупредить Звонареву, явно стала сторониться Кека.
Когда артурцы вышли с вокзала и стали рассаживаться в экипажи тяжелого дивизиона, к ним, как бы невзначай, присоединились двое неизвестных мужчин в котелках.
Первым на них обратил внимание Заяц. Блохин мигом понял, в чем дело. Тюк из Вариного купе взял в свой экипаж Борейко и с ним направился прямо в цитадель. Рядом с капитаном сидел Блохин, а на скамеечке устроился Заяц. В цитадели хорошо уже знали Борейко в лицо и пропустили без задержки. Не останавливаясь в цитадели, экипаж выехал в другие ворота. Сыщики потеряли их из виду.
Воспользовавшись этим, экипаж свернул в сторону Мокотова поля и остановился в глухом переулке, около небольшого особнячка.
В дверях показалась молодая рыжеватая женщина.
- Пани Анеля, вам маленький подарочек, - улыбаясь сказал Борейко, от родственников.
- Прошу, пан, - тоже с улыбкой ответила Анеля, открывая ворота. Экипаж въехал во двор.
35
Тяжелый дивизион фактически перешел на мирное положение. Офицеры разместились в трех комнатах, по комнате на каждую батарею. Борейко, как всегда, остался в своей первой батарее. Звонарев с женой разместился в номере расположенной неподалеку гостиницы.
- Варенька, ты получила мое письмо, которое я послал с Васей? сдерживая волнение, спросил Звонарев, когда они остались одни.
Он подошел к Варе, взял ее руки в свои и, притянув к себе, несмело обнял.
- Письмо? Какое письмо? - Варя удивленно вскинула брови. - Вася мне ничего не передавал. Что это значит, Сережа? Неужели он забыл? Вот паршивый мальчишка! Жаль, что его нет, я задала бы ему перцу.
- Нет, он не забыл, - вздохнул Звонарев. - Он просто не захотел его отдать тебе.
- Почему? - Варя внимательно посмотрела на Звонарева. - Почему он не захотел отдать мне именно это письмо? Что в нем было, Сергей?
- Родная моя, не видеть тебя так давно и, увидев, причинить боль... Это ужасно! Я ненавижу и презираю себя. Но смолчать, не сказать сразу я не могу. Не могу смотреть в твои правдивые глаза...
Варя медленно отстранилась от Звонарева, отвела свой взгляд от его мучительно покрасневшего лица.
- Подожди, помолчи немного. - Она подошла к окну, облокотилась на высокий подоконник. - Сережа, мы живем с тобой не один год, - помолчав проговорила она. - И мне всегда казалось, что ты любишь меня... Или я ошиблась? Что случилось, что ты не можешь смотреть мне прямо в глаза? Объясни, пожалуйста. Ведь мы же самые близкие люди, кто иначе поймет нас, если не мы сами? Или ты меня уже не любишь? - Варя повернула к Звонареву свое лицо. - Посмотри на меня, Сережа.
Звонарев поднял на Варю глаза, увидел ее бледное от волнения родное лицо и полные слез, темные от гнева и обиды глаза.
- Варя... - начал он, но слова, те убедительные слова, которые он не раз в своем горьком одиночестве последних дней произносил ей, остались где-то глубоко в груди, жгли сердце. Тяжелая спазма сдавила горло, перехватила дыхание, выдавливая из глаз обжигающие, мешающие смотреть слезы.
- Варенька, - наконец, сделав над собой усилие, проговорил Звонарев, - родная, прости меня...
Он не чувствовал, не замечал, что слезы, собираясь на ресницах, срывались и медленно скользили по щекам.
- Я люблю тебя. И всегда любил.
Варя широко открытыми глазами смотрела на мужа. Первый раз в жизни она видела его слезы, тяжелые мужские слезы, которые не облегчают душу. И вдруг она в эту минуту увидела другое лицо, такое же родное и до боли в сердце близкое. Те же расширенные, синие, яркие от слез глаза, те же дрожащие от обиды губы и те же горошины слез, скатывающиеся по щекам. "Надюшка, - подумала Варя, - господи, как она похожа на него! Я никогда раньше не видела его таким... А сейчас вижу. Когда Надюшка провожала меня на фронт, она так же плакала... как отец. Отец..."
Это сходство дочери и мужа, так резанувшее по сердцу Варю, вдруг растопило в ее душе чувство обиды, страшной горечи, ревности, и пустота, образовавшаяся было в ее груди, постепенно наполнилась щемящей жалостью к мужу, и к дочери, и к себе, такой всепрощающей жаркой материнской любовью, что Варя, боясь показать свои слезы, закрыла лицо руками.
- Я объясню тебе все... Я много передумал, выслушай меня, - услышала Варя глухой голос Звонарева.
- Не надо. Не надо, Сережа. Что тут объяснишь? Пусть пройдет время. Разберемся во всем. Главное, что ты нас любишь... Меня и наших девочек...
Варя с трудом перевела дыхание. Ее глаза выдавали то, что скрывали плотно стиснутые губы - страдание и горе, которое так неожиданно, незаслуженно обрушились на нее.
"А я думал всегда, что я знаю тебя, - думал Звонарев, пораженный Вариной выдержкой, - я часто видел в тебе своенравную женщину, а оказывается, ты совсем другая. Нет, я не знал тебя, умница моя, не умел ценить и любить по-настоящему. Прости меня. Ты дала мне урок на всю жизнь. Я не забуду его. Мне не придется больше краснеть перед тобой и тебе стыдиться меня. Спасибо за твой ум и выдержку, за то, что ты не унизила меня, за все... Я понял твою настоящую красоту. Что же я, слепец, этого не видел раньше?.."