Страница 10 из 17
На втором этаже когда-то была библиотека, оттуда не вылезал Ваня Земнухов. Сейчас там так же пусто. Из окна видно терриконы шахты № 5. Мемориал «Непокорённые» не видно.
После экскурсии по клубу казаки позвали нас на чай в столовую, где большое блюдо покрывали неаккуратные бутерброды с паштетом и колбасой, а в половине трёхлитровой банки застыли жёлтые помидоринки.
Чай тёмной массой укрывал дно пластиковой бутыли, звался «дымкой» и приятно пах самогоном. Всем хватило по три рюмки. Вторую с молитвой – за погибших.
– И что, вы прямо настоящий писатель? – буйно восхищался казак. – А я за жизнь только три стихотворения написал.
Я опасалась, что он захочет их прочесть московской гостье, и теснила к двери своего спутника.
– Погоди, сейчас пойдём! – отбивался Александр Иванович.
– Проводи, – говорит казаку атаман.
Здесь есть памятник не только погибшим подпольщикам, но и первым коммунистам Краснодона. Он недалеко от клуба, на пустыре рядом с электровышкой в шесть тысяч вольт. Нас ведёт представитель местного казачества.
– А там за вышкой – памятник казакам. То есть понимаешь, на одном пятачке памятник палачам и жертвам.
– То-то между ними такое сильное напряжение… – киваю на вышку.
Казак застывает столбом: замечание пробрало его до мозга костей, и если раньше он мог сомневаться, то сейчас признал во мне настоящего писателя.
– Это дар! – восклицает он и предлагает отвезти нас к шурфу.
Дождь зарядил, и мы не отказываемся.
Непокорённые
Ехали мимо школы Ворошилова, она нынче перестроена, но, кажется, тоже имеет личный молодогвардейский музей. И 22-я имеет музей и тоже перестроена. Вообще школ в городе много, раньше я, исходя из романа Фадеева, думала, что только две.
Дождь моросил с неохотой, но лобовое стекло всё же заливало, и единственный работавший перед пассажиром дворник положения не спасал. Чтобы видеть дорогу, водитель-казак почти лёг на плечо Александра Ивановича, я тихо радовалась, что сижу сзади, а не на почётном переднем сиденье, подпирая могучий казачий бок. Положение усугублялось тем, что стёкла запотевали – Александр Иванович заботливо протирал лобовое платочком.
Почему-то я всегда думала, что место казни ребят находится на горе, а дорога петляла под уклон, и вдали уже показались три неровных зубца обелиска, что окружает шурф.
Казак не остановился возле начала аллеи, а подвёз вплотную, и, преодолевая чужое благородство, чтобы сделать всё как надо, мне пришлось идти назад к камню с надписью «1943» и оттуда шагать к шурфу. Высились над ним зубья обелиска, и скатывался к нему рыжий бок террикона. Вдали тарахтели мои спутники, а я шла в одиночестве и молчании, как того хотела.
Моё траурное шествие прервал всё тот же казак. Он возмущался тем, что вандалы побили плафоны на фонарях.
– Вот-вот, видишь? – кивал он на ближние фонари. – А зачем? Для чего?
Я не выдержала:
– Товарищи, а давайте молча?!
Брусчатка перед памятником разрисована радостными ромашками и солнышками. Гранитные фигуры застыли в мучительном падении.
Это место знакомо мне с раннего детства. Эти имена я знаю наизусть и каждую жизнь могу рассказать вкратце, а длинно там не было. Только в полной тишине необходимо подойти туда, где они перестали быть. Уля, Тоня, Саша, Ваня, Витя, Серёжка…
Отверстие в земле накрыто решёткой, а сверху – плитой с памятной надписью. «15, 16 и 31 января 1943 года были казнены фашистами и сброшены в шурф шахты № 5 участники подпольной молодёжной организации «Молодая гвардия».
– Там музей сначала хотели сделать, – говорит Александр Иванович. – Подземный. Потом решили, что с нервными экскурсантами много возни будет.
– И засыпали, – киваю я.
– Нет, просто решёткой заложили. Как ты его засыплешь? Это обратно весь террикон скидывать. Под решёткой темнота, но я кожей чувствую, как там глубоко.
Ближний террикон высокий, второй чуть ниже.
Если поставить один на другой, можно понять глубину шурфа. Взбираюсь наверх. Теперь я вровень с городом, что стоит на горе, и выше мемориала – видна гладь его кончиков. Мои спутники стали крохотными фигурками, они беседуют о своём и на меня не глядят.
Вниз спускаюсь осторожно – падать долго.
– А на новый мемориал ты её возил? – спрашивает казак.
– Та когда! – отвечает Александр Иванович.
– Поехали!
– Может, не надо? – осторожно предлагаю я, но меня никто не слушает.
Идём к машине, и я замечаю небольшой камень в ответвлении аллеи. От этого камня до шурфа едва ли сто шагов. Я узнаю его раньше, чем успеваю прочесть надпись.
Здесь стояло маленькое деревянное здание шахтной бани. Здесь провели ребята последние часы.
В темноте или при свете шахтёрской лампы? На чём они сидели? Как их выводили: вызывали по спискам или тащили тех, кто ближе? Сколько человек вели к месту казни? Заставляли снимать обувь и верхнюю одежду? Плакал ли кто-то или все молчали? Прощались друг с другом? Искали путь побега? Оставляли надписи или записки? Каково было полицаям убивать молодых и полных сил людей? «Умирать надо хорошо», – так говорили ребята в романе Фадеева.
Я слышу за стеной выстрелы, и затем рядом шёпот и всхлипы – в темноте не разобрать, чьи. Я слышу скрип двери, внутрь врывается ветер, и будничный голос выкликает имена. Я слышу, как со стоном поднимаются с пола люди, и что-то вздрагивает внутри: не меня! Но скоро, скоро. И я жду. Нас мало осталось. Уже не холодно и не больно, мир прекратил существование, и время сжалось до слова когда, оно ударит звуком и пулей ворвётся в грудь, и падения я не пойму.
– Даша, поехали, замёрзнем! – окликает меня казак.
Возвращение
Война заселяет человека, как пустую комнату, влезает в повадки и навыки, война становится привычкой.
Мы шли с Мариной по вечереющему Донецку, и грохот грянул над головой. Я дёрнулась от страха, а Марина махнула рукой и сказала:
– Это далеко! Когда близко – сразу слышно.
И мы пошли дальше. Больше взрывов не было. – А как это – когда близко?
– О-о-о! – засмеялась Марина. – Очень громко. Когда снаряд летит, тебя одним звуком на землю опрокидывает.
Сейчас земля сухая. Всю неделю обещали дожди, но вопреки прогнозам Донецк был солнечен и гостеприимен.
Ямы, оставленные в дорогах снарядами, нынче залиты свежим асфальтом – яркие тёмные квадраты не бросаются в глаза, если не знать истории их появления. Обычный дорожный ремонт. Близкие здания, крыши магазинчиков, урны, бордюр – всё в осколочных ранениях.
Навстречу идёт девушка в мини.
– В войну, наверное, юбок не носили? – спрашиваю Марину.
– Почему? – удивляется та.
– Ну колготки… обстрелы… порвутся, если падать…
– Да нет, носили.
Марина молчит, а потом сообщает:
– В войну другого боишься. У меня малая гостила, пошла в магазин, а ей подруга с окраины звонит на сотовый: «Ты где? – спрашивает. – Ложись, от нас стреляют в вашу сторону!» Там же как получается: если укры стреляют по центру, то над окраиной снаряды пролетают, их видно. Объявлений никаких нет. Это если бы самолёты засекли издалека, тогда успевали бы объявить тревогу, а обстрелы всегда неожиданно начинаются. И люди наловчились помогать друг другу звонками. Вот подруга говорит, когда снаряд выпускают, а малая падает. Только на окраине затихло, подруга говорит, что можно встать, малая подскакивает – и домой. Добежала, звонит мне: что делать?! Она ещё необстрелянная была. И понимаешь, что самое страшное? Не то, что к тебе снаряд прилетит, – самое страшное то, что ничем не можешь помочь родному человеку.
Вопреки прогнозам город живёт и растит детей. Они гуляют с родителями по широким проспектам и бульварам: взрослые пешком, малыши – в колясках. Они играют в центре на детских площадках и кормят уток, что живут в водоёмах. Семьи выгуливают детей, рождённых перед войной и зачатых под бомбёжками. Жизнь приноравливается к любым условиям.