Страница 10 из 14
И эта ночь была беспокойной. Малышка просыпалась два раза. И оба раза Ирина бродила с нею на руках по их крохотной комнатке, чувствуя себя поначалу несчастной и бессильной, истерзанной этим неутихающим плачем, но все же поглаживая маленькую вздрагивающую спинку и шепча самые ласковые слова. Слова, как ей казалось, в никуда, поскольку дочка плакала громко и не могла слышать ее шепот. Но постепенно Ирина становилась волшебницей. От ее прикосновений спинка обмякала, плач утихал. И она продолжала шептать всякие глупенькие словечки уже уснувшему, повисшему на ее плече ребенку, и целовать ее реденькие пушистые волосики.
Может быть, она и в самом деле была волшебницей, раз у нее родилась такая волшебная девочка.
Она проснулась от легких прикосновений. Приоткрыв глаза совсем чуть-чуть, так, чтобы было незаметно, что они приоткрылись, она стала наблюдать, как малышка похлопывала и поглаживала ее лицо своими растопыренными маленькими пальчиками и притом, вовсе не глядя на Ирину, сосредоточенно думала о чем-то, видно, о чем-то очень важном. Ирина не выдержала и засмеялась, малышка тоже захохотала, дрыгая ручками и ножками. Потом они стали играть в свою утреннюю игру. Она уложила уже собравшуюся было сползать с кровати малышку на спинку, приподняла ее майку и легонько подула ей на животик, приговаривая: «Сначала прилетел маленький ветер», подула чуть сильнее: «А потом большой», и еще сильнее: «А потом ураган», и, сказав: «А потом буря», дунула изо всех сил и защекотала ее животик своими губами. И опять обе долго смеялись, кувыркались и барахтались в постели.
Зато потом, после того как Ирина выглянула в окно и увидела, какой сегодня чудесный день, заспешили. Наскоро позавтракав, не помыв за собой посуды, не убрав постель, быстро оделись и пошли за молоком.
Ирина несла дочку на руках, любовалась ее кукольным профилем, ее поднявшимися на ветру тонкими волосиками и шептала ей почти в самое ушко:
– Малюся – куколка, Малюся – красавица, Малюся – принцесса… – и, удостоенная слабой, блуждающей улыбки, продолжала еще тише: – Какие у Малюси сладенькие щечки, какие у Малюси умненькие глазки…
Время от времени они приземлялись: малышка – на траву, Ирина – на корточки, – и подолгу рассматривали муравьев, жуков, кирпичи и веточки. В одно из таких приземлений Ирина заметила идущую им навстречу соседку, бабу Паню. Но поскольку ей так не хотелось тратить время на пустые разговоры, не хотелось выслушивать неинтересные ей чужие новости и вспоминать свои, которых, в общем-то, и не было, она проворно подхватила ребенка и, пока подслеповатая баба Паня их еще не углядела, перебежала на другую сторону дороги. Однако на обратном пути встречи с соседкой избежать не удалось. Та сидела на лавочке у подъезда, словно поджидая их.
– Это чья такая маленькая девочка? – засюсюкала баба Паня. – Это откуда к нам такая красавица?
Малышка приподняла головку, увела взгляд в сторону, вытянула губки и застыла.
– Воображает, – шепотом пояснила Ирина и поставила дочку на землю.
– Как тебя зовут? – елейным голосом, склонившись почти до земли, начала баба Паня свой ежедневный допрос.
– Малюся, – нехотя ответила девочка.
– А почему Маруся всю ночь плакала опять? – еще ниже склонилась баба Паня. – Почему мамке спать не давала?
Малышка не ответила.
– Ну? – спросила она у Ирины. – Всех врачей обошли?
– Всех.
– Ну?
– Все в порядке. Но ведь почему-то она плачет. Не знаем, что делать.
– Зато я знаю. – Баба Паня полезла в свою сумку, достала оттуда галету и протянула малышке. – Ее надо отнести к бабке. Бабка пошепчет, пошепчет, заговорит, и как рукой снимет.
– Да ну, не верю я в это…
– И не верь. И не верь, пожалуйста. И не верь себе на здоровье. А Марусю отнеси. Поможет. Обязательно поможет.
– Посмотрим, – уклончиво ответила Ирина.
Дома, дабы не перебивался неустойчивый детский аппетит, она отобрала у дочки уже надкусанную галету, пообещав вернуть ее позже, и сперва накормила ее супом, потом уложила спать, и только убравшись на кухне, обнаружила, что галету ребенку так и не вернула. Получилось как-то нечестно. Ирина расстроилась, взяла сигарету и вышла на балкон.
Бабулин дом стоял почти у самого края узкой земляной дороги, вздутой посередине, а по бокам продавленной под тяжестью несметного числа груженных овощами и фруктами машин, прошедших здесь. По ту сторону дороги, по всей длине ее, тянулась бледно-голубая стена консервного завода. На территории завода, как раз напротив бабулиного домика, размещался летний кинотеатр. Там крутили кино каждый вечер, правда, по несколько раз одну и ту же картину. На первый сеанс бабуля давала им с братом денег, и они бежали по-над бледно-голубым забором за угол, где в маленьком окошечке покупали маленькие билетики. А потом садились на самую первую врытую в землю длинную скамейку и, поедая круглые галеты, смотрели на огромный, оживший чужой восхитительной жизнью экран.
А в остальные вечера им приходилось довольствоваться тем, что они сидели на ступеньках крыльца, держа на коленях мисочки, наполненные малиной, или обняв тазики с червивыми яблоками, и слушали тот же фильм, благо звук был очень громким.
Вот так, когда они сидели и лакомились вишней, и пришла телеграмма о том, что родители возвращаются. Ирина бурно расплакалась. И все решили, что она плачет от радости. Она же никому-никому, даже самой себе никогда не призналась, что плакала от страха. Она испугалась, что ее увезут отсюда и она никогда больше не увидит Виталика.
После сигареты спать захотелось еще сильнее, просто непреодолимо. Но белье на сушильной веревке, лениво волновавшееся, давно уже высохшее белье требовало, чтобы его хотя бы сняли. Ирина подтянула веревку специально выпрошенным для этой цели у дальних родственников бадиком.
С этим бадиком ее рано ослепший прадед покорял навеки исчезнувшее из видимости пространство. Сначала – хорошо протопленное, пропахшее кислой капустой и тыквенной кашей пространство большого деревянного дома. Затем, как только потеплело, он оставил это пространство, оставил так и не покоренным, и вышел в огромный сад, где, как ему казалось, было светлее, а значит, и покорить его будет легче, быстрее, и вообще – возможно будет покорить хоть когда-нибудь. А за ворота он так и не вышел. Боялся безграничного пространства. Боялся, что раз не во что будет упереться бадиком (ни стены тебе, ни забора), он уйдет на край света и не найдет дороги обратно.
Пространство не только почернело для него, оно еще и как-то расшаталось, стало неустойчивым и зыбким. Оно могло ни с того ни с сего вдруг уйти из-под ног, выскользнуть из рук, стереться из памяти. Прадед покачивался, частенько тяжело вздыхал, страдал головокружениями.
Он вдруг перепутал ночь и день и стал бродить по ночам, покрикивая на собаку, что неизменно юлила перед ним, мешая передвигаться, но сжаливался, опускался на одно колено и гладил на ощупь мягкую черную Чапу, до которой никому в целом свете не было дела. И она любила его все сильнее и каждый раз при виде его бросалась ему под ноги, ему, преклонявшему перед ней колено.
А днем, когда все толклись в саду, он сидел на ступеньках крыльца и плакал, думая, что его никто не видит.
Чуть позже он стал путать сон и явь и доверительно сообщал всем за ужином: «Мне кума деньги дала». Или приставал ко всем, опять-таки за столом: «А где шапка, что сестра мне вчера подарила?»
Во сне ему все время что-то давали – конфеты, пироги, крашеные яйца… Только в самом последнем его сне у него отняли: перед самой смертью его отняли у него самое ценное – бадик. И он сильно кричал тогда во сне…
Поначалу все верили и даже бросались искать подаренные ему во сне вещи. Потом, расспросив и куму, и сестру, испугались, думали, что сошел с ума. Но так как больше странностей за ним не замечали, успокоились, привыкли и даже стали подыгрывать ему, отвечая: «Завтра найдем» или «Соседу отдали». И он еще больше запутался – где сон, а где настоящая жизнь.