Страница 38 из 50
Кстати, поездное начальство подсуетилось, видимо, ночью отправляли куда надо гонцов с тревожной вестью, и кто надо где надо сделал то, что надо, оторвав от сердца и прислав бесценные на фронте грузовики и подводы. Как раз сейчас они, пустые и готовые к приему страдальцев подъезжали к составу.
А еще больше мне понравилось, что танки, ночевавшие на станции, наконец, собрались и двинулись дальше. Ну, вот и чудненько, тогда значит, просто грех не пострелять.
— Чем заряжать, товарищ капитан?
— А что у тебя есть?
— Так все есть, и осколочные, и бронебойные. Осколочных, конечно, больше.
— Давай осколочные.
Зенитчики принялись ловко набивать обоймы маленькими снарядиками, один из бойцов, видимо, наводчик развернул длинный ствол в указанном направлении.
— Какая дальность у твоей пушки, сержант, — задаю я вопрос, которым следовало поинтересоваться раньше.
— Три километра, товарищ капитан.
— А что так мало? — Не верю я сержанту.
— Это по осколочным. Они бы и дальше летели, но поставлены на самоподрыв. У бронебойных дальность выше, конечно.
Я прикинул расстояние до станции, дорога, по которой шли машины, объезжала ее с этой стороны, но расстояние было предельным.
— Ладно, попробуем, давай точно впритирочку к гребню холма, чтобы снаряды траву брили.
— А зачем стрелять-то, товарищ капитан, нет же никого?!
— Огонь! — Командую я, и боец давит на педаль спуска.
Что мне сразу понравилось, так это то, что снаряды оказались еще и трассирующими. Я напрягался, готовясь высматривать разрывы этих малявулек, надеясь только, что они обозначат себя вспышками разрывов в пасмурном мареве. Они же ушли вдаль красивой струйкой, впрочем, и разорвались, как я и ожидал, ярко, не долетев добрых полкилометра до дороги. Заряжающий тут же вдавил в аппарат новую обойму.
— Выше подними, чуть-чуть, дай на пятьсот метров дальше!
Вторая пачка ушла верной дорогой, но когда я сказал, что машины шли сплошным потоком, немного, конечно, преувеличил. Просветы между ними были, небольшие, но достаточные, чтобы маленькая очередь из маленьких снарядиков проскочила между грузовиками, разорвавшись в сотне метров дальше, но в воздухе, предел дальности был рядом. Стреляли мы в этот раз поперек направлению движения машин, и Джалибек оказался прав, когда говорил, что так попасть гораздо труднее.
Следующая пачка, тем не менее, разбила мотор очередного автомобиля, и колонна встала на дороге, постепенно уплотняясь, становясь в два ряда и с каждой минутой организуя все более заманчивую цель для нашей, жадной до фашистского мяса, пушки. Снаряды пачка за пачкой уходили вдаль, вычерчивая собой красивые и яркие полоски, и теперь уже не проскакивали мимо машин, а не менее красиво и ярко разрывали покрышки, моторы, борта и тенты грузовиков и то, что за ними пряталось. Одна машина загоралась за другой, солдаты сыпались из потрошимых кузовов на землю, поражаемые мелкими, но смертоносными осколками, замирали мертвыми в грязи, отползали ранеными из-под пылающих автомобилей, а те, кому повезло больше, разбегались, куда глядели их выпученные от страха глаза.
Часть машин была с грузом, а груз, едущий на войну, не всегда бывает безопасным, рванула, разбрасывая снаряды, одна машина, за ней другая. Водители пытались выбраться из этой, все более напоминающей ад, ловушки, однако развернуть автомобили на узкой и грязной дороге с обочинами, напоминающими маленькие оросительные каналы, было непросто.
А пушчонка все наращивала и без того предельный темп стрельбы, бойцы уже не хмурились, выполняя нелепые приказы сумасшедшего капитана, грохот за холмом и многочисленные столбы дыма, поднимающиеся из-за него ясно говорили, что труд их не напрасен, и теперь расчет лихих зенитчиков не нужно было подгонять.
Начальник поезда, военный врач в непонятном для меня звании, разобравшись с погрузкой подопечных, двигался к нам по длинному составу с выражением мрачной решимости на лице, однако, выйдя на платформу и посмотрев вдогонку все новым и новым пачкам улетающих красноватыми искорками снарядов, постоял минуту и пошел назад.
— Бронебойным, заряжай!
Немцы, слегка придя в себя от неожиданности, решили превратить расстрел в дуэль, разворачивая в нашу сторону две хорошо знакомых мне короткоствольных гаубицы. И все бы ничего, если бы яркие полоски трассеров не выдавали нас, точно указывая место, куда фашики должны отправить свои снаряды возмездия. Теперь эта красота становилась излишней и опасной, пока не загасим немецких пушкарей, поиграем в прятки.
— Огонь!
И еще одна пачка трассирующих снарядов ушла в сторону горизонта.
— Ты что зарядил, сержант?!
— Бронебойные, как Вы сказали, товарищ капитан!
— Какие бронебойные, они же трассирующие!
— Бронебойно-трассирующие, товарищ капитан!
— А просто бронебойных, или просто осколочных, не трассирующих у вас нет?
— Простых не держим, товарищ капитан, мы зенитчики!
Вот же, зараза! Теперь пойдет потеха, кто кого раньше выцелит, тот и молодец! К счастью, я вовремя заметил опасность, и немецкие пушкари только еще отцепляли свои агрегаты от буксирующих их машин. Не знаю, сколько времени по нормативам отводится их гаубичникам для изготовки орудий к стрельбе в обычных условиях, но сейчас условия были не совсем обычными, а более чем экстремальными. И пока фашики-артиллеристы на руках выкатывали из-за скопища машин свои агрегаты, я успел пристреляться конкретно по ним, и вырвать очередной обоймой снова осколочных снарядов колесо одной из гаубиц, попутно отправив к предкам тевтонам половину невезучего расчета. Зато второй расчет преуспел в своих усилиях, перевалил орудие за обочину, и направил короткий ствол мне прямо в лоб.
— Прекратить огонь!
Никаких ориентиров на вершине холма, через который мы стреляли, не было, и если мы не будем обозначать свое местоположение яркими полосками трассеров, бить немцам придется вслепую.
— Почему прекратили огонь, товарищ капитан? Так отлично получалось! — Теперь сержанту, да и бойцам не терпится пострелять.
— Немцы подготовили пехотную гаубицу. Мы не можем себя демаскировать.
Весь расчет несколько секунд молча разглядывал меня, но никто так и не решился спросить, как же я узнал про подготовленную немцами гаубицу.
— А что, если из пулемета их достать, товарищ капитан? На задней платформе стоит счетверенный.
— Из пулемета, на три километра? — Усомнился я.
— Там прицельная дальность две тысячи семьсот метров, товарищ капитан, я таблицы помню, нас учили.
— А убойная сила на таком расстоянии сохраняется, как думаешь?
— Думаю, что если в лоб фашисту прилетит, то мало не покажется!
— Ладно, давайте попробуем, что мы теряем. Погоди, а там пули разве не трассирующие, ведь пулемет тоже зенитный?
— Одна через пять трассирующая, но их из ленты и убрать можно, на простые поменять.
— Ну, пошли, помогите мне!
Бойцы почти на руках потащили меня сквозь пустеющие вагоны, сержант убежал вперед готовить пулемет к стрельбе.
Где-то за сзади глухо ухнул первый разрыв гаубичного снаряда.
Когда мы подошли на заднюю платформу с пулеметом, там вовсю кипела работа. Сняв объемистые патронные короба со станка, бойцы обоих расчетов растянули пулеметные ленты на площадке и шустро меняли трассирующие патроны на обычные.
— По сто штук и достаточно! — Ограничил я их бурную деятельность.
— Тогда готово, товарищ капитан! — Пулеметом командовал зенитчик в звании лейтенанта, не знаю, удалось ли бы мне построить его, без примера успешной работы пушечного расчета. Но пример был налицо, и лейтенант не кочевряжился, просто дублируя мои команды.
А немцы, даром времени не теряя, выкатили в поле еще две гаубицы, пяток противотанковых тридцатисемимилиметровок, и, не удовлетворившись одной артиллерией, расставили минометы, а в заключение отправили в нашу сторону батальон пехоты. Из всего этого оркестра меня всерьез напрягали только гаубицы, минометы до нас элементарно не дотягивались, противотанковые пушки, предназначенные бить прямой наводкой по видимой цели, даже не готовились к стрельбе, а пехоте топать до нас было больше десяти минут. Зато гаубицы не бездействовали, обрабатывая закрытый от немцев, обращенный к нам склон холма, разрывы громыхали то приближаясь к составу, то слегка отдаляясь, накрытия были не исключены в любой момент, а при продолжении работы гаубиц неизбежны.