Страница 24 из 44
Вероятно, именно во время порт-артурского кризиса Гацфельдт заговорил с Чемберленом о вероятности англо-германского союза. Артур Бальфур вспоминал:
Джо [Чемберлен] очень импульсивен. Возникшие накануне в кабинете министров споры [касательно Порт-Артура] привлекли его внимание к нашей изоляции и обусловленному ею подчас затруднительному дипломатическому положению. Он определенно зашел далеко, выражая собственную склонность к союзу с немцами. Он восстал против соображения (которое явно не давало покоя немцам), будто присущий нашему государству парламентаризм сделает такой союз непрочным, и, кажется, даже смутно обрисовал вид, который может принять соглашение между двумя странами.
Ответ германского министра иностранных дел Бюлова, по словам Бальфура, последовал “незамедлительно”:
В стремительном ответе… он снова остановился на присущих парламентаризму проблемах, но при этом с радостной прямотой выразил германский взгляд на положение Англии в европейской системе. Кажется, немцы считают, что мы сильнее Франции – но не сильнее Франции и России вместе. Исход такого столкновения неясен. Они [немцы] не могут допустить нашего поражения, но не потому что мы им нравимся, а потому что знают, что могут стать следующей жертвой, и т. д. Общий смысл разговора, как мне представляется, таков: желателен более тесный союз между нашими странами 65.
В апреле состоялись переговоры Джозефа Чемберлена и Германа фон Эккардштайна, 1-го секретаря посольства Германии, которому кайзер поручил “поддерживать благожелательное и обнадеживающее официальное отношение к нам в Англии”. Эккардштайн предложил от имени кайзера “союз Англии и Германии… в основу которого лягут взаимные территориальные гарантии обеих держав”. В рамках сделки Эккардштайн предложил Англии “свободу действий в Египте и Трансваале”, а также дал понять, что “позднее можно будет заключить открытый оборонительный союз”. “Такой договор, – заметил Чемберлен маркизу Солсбери, – может обеспечить мир и в настоящее время может быть заключен” 66. Эта идея обсуждалась в том же виде в 1901 году 67.
Почему англо-германский союз так и не был заключен? Довольно простой ответ заключается в характерах действующих лиц. Периодически упоминают франкофилию Эдуарда VII или неизбывную несерьезность Эккардштайна 68. Конечно, Бюлов и Гольштейн преувеличивали уязвимость британских переговорных позиций 69. Но более серьезным политическим препятствием (о чем догадывались немцы) являлось принципиальное отсутствие интереса у Солсбери 70. Чемберлен, со своей стороны, также не помог делу. Неофициально он рассуждал о срочном “договоре или соглашении оборонительного характера между Германией и Великобританией, заключенном на несколько лет и основанном на взаимопонимании относительно политики в Китае и т. д.” 71 Публично, однако, Чемберлен разглагольствовал о “новом Тройственном союзе между тевтонской расой и двумя великими ветвями англосаксонской расы” и (в общем, без достаточных оснований) ждал от немцев подобного восторга. Когда Бюлов, выступая в рейхстаге 11 декабря 1899 года, заявил о готовности “на основе взаимности и взаимного уважения жить с [Англией] в мире и гармонии”, Чемберлен счел это “холодным приемом” 72. Когда возникли затруднения, Чемберлен потерял терпение. “Если они столь недальновидны, – рявкнул он, – и не понимают, что речь идет о возникновении новой мировой системы, то они люди совсем пропащие” 73.
Имелись, однако, другие факторы, которые, вероятно, имели большее значение, нежели личные причуды. Упоминают, например, о том, что колониальные споры препятствовали англо-германскому сближению. Часто цитируют статью историка Ганса Дельбрюка 1899 года: “Мы хотим стать мировой силой и проводить колониальную политику в полном смысле слова… Эта политика возможна с Англией или без нее. Первое означает мир, второе – войну” 74. Но в действительности Германия могла проводить колониальную политику в основном с помощью Англии (из работы Дельбрюка следовало, что именно это Германии и стоило бы делать). Так, затянувшийся торг с Португалией о судьбе ее африканских колоний (особенно в заливе Делагоа) привел к заключению в 1898 году соглашения, по которому Англия и Германия предоставляли Португалии заем под залог ее владений (и с тайным дополнением об их разделе на сферы влияния) 75. Не было конфликта интересов и в Западной Африке 76. Самоанский кризис, начавшийся в апреле 1899 года, был разрешен к концу того же года 77. Германия и Англия даже сотрудничали (несмотря на негодование английской прессы) в 1902–1903 годах во время Венесуэльского кризиса 78.
Еще одним, причем стратегически более важным регионом, в котором англо-германское сотрудничество казалось возможным, была Османская империя. Деловые круги Германии проявляли интерес к этому региону еще до первого визита кайзера в Константинополь в 1889 году. Пока Россия могла представлять угрозу для Черноморских проливов, перспективы англо-германского сотрудничества того или иного рода в регионе оставались хорошими. Так, две державы тесно сотрудничали после поражения Греции в Первой греко-турецкой войне (1897), подготавливая условия контроля над греческими финансами. Другой повод к сотрудничеству появился в 1899 году (через год после второго визита кайзера на Босфор), когда султан одобрил проект Багдадской железной дороги, детища Георга фон Сименса из Дойче банка (поэтому – Берлинско-Багдадской железной дороги). Сименс и его преемник Артур фон Гвиннер стремились привлечь к участию в этом предприятии и англичан, и французов. Однако лондонский Сити, разуверившийся в жизнеспособности османского режима, проявил недостаточную заинтересованность 79. В марте 1903 года было заключено соглашение о продолжении линии до Басры. Это обеспечило бы английским членам консорциума (во главе с Эрнестом Касселем и лордом Ревелстоком) 25% акций. Однако то обстоятельство, что германские инвесторы получили бы при этом 35%, вызвало шквал критики на страницах Spectator, National Review и других консервативных журналов. Бальфур, теперь занимавший пост премьер-министра, предпочел самоустраниться 80.
И все же в одном регионе мира англо-германский конфликт был вероятен: в Южной Африке. Телеграмма Вильгельма II с поздравлениями Паулю Крюгеру, отправленная [3 января 1896 года], после отражения “набега Джеймсона”, вызвала в Лондоне раздражение. Еще одной причиной трений между Лондоном и Берлином стали германские симпатии к бурам (во время войны с Трансваалем, начавшейся в 1899 году). Смысл Англо-германского соглашения (1898) о судьбе португальского Мозамбика отчасти заключался в том, чтобы лишить Крюгера поддержки немцев, но начало войны с бурами породило сомнения в этом соглашении. Приливу доверия не способствовали и возобновившиеся в конце 1895 года германские попытки создать Континентальную лигу против Англии, а также перехват англичанами германских пакетботов у побережья Южной Африки в январе 1900 года. И все же война с бурами причинила англо-германским отношениям не настолько значительный вред, как некоторые опасались. Немецкие банкиры не колеблясь приобрели долю послевоенного займа английского Трансвааля. Возможно (и это более важно), та война подорвала уверенность англичан в себе и подтолкнула к поискам выхода из дипломатической изоляции. Рассуждения о “национальной эффективности” и усилия милитаристских массовых организаций не могли избавить от порожденных войной тревог касательно стоимости содержания огромных заморских владений (вспомним, например, парадоксальное заявление Бальфура о том, что “сейчас мы, по сути, лишь третьеразрядная держава”) 81. Делу мало помогло учреждение Комитета обороны империи и Имперского Генерального штаба 82. Великобритании теперь казалось невозможным по финансовым и стратегическим причинам защищать и себя, и свою империю. Изоляцию больше нельзя было себе позволить – и поэтому стало необходимым достижение дипломатических договоренностей с одной или несколькими империями-соперницами. В первые месяцы 1901 года (во время войны с бурами) была предпринята новая попытка свести Чемберлена и нового министра иностранных дел Лэнсдауна с германскими представителями на основе (по словам Чемберлена) “взаимодействия с Германией и верности Тройственному союзу” 83.