Страница 4 из 17
— Девочки, после смены все со мной! — и, сделав загадочные глаза, пропела опереточным голоском: — Банкет намечается!
Лида удивилась. Ей даже немножечко любопытно стало. Нет, она, конечно же, никуда не собиралась идти, но…
Но Надька была не из тех, от кого можно запросто отговориться. Ну и что с того, что Лида без году неделя в госпитале работает? Она ж, Надька, не отдел кадров, чтоб этим интересоваться. Устала? А кто не устает? Можно подумать, она, Надька, не устает, или, вон, Тонька… И в конце концов, тряхнув цыганскими кудрями, выдала самый главный аргумент:
— Ванька мой на полсуток домой выпросился. Ты ж понимаешь, он на казарменном, мы, считай, месяц не виделись. Скажешь, не праздник? По нашим временам вполне себе праздник! А у нас так — если праздник, то полон дом народу. Вот как свадьбу гулять будем, все услышат, от Привокзалки до Кирпичного! Теть Зина, Ванькина мать, уже, небось, пироги вовсю печёт. Так что не выдумывай-ка давай.
Они были очень красивой парой, темненькая Надя и её Ваня, похожий на царевича из сказки. Правда, Надя ворчала, что зря он к приходу гостей гражданское надел: когда он в форме, на него глядеть приятнее. А он притворно хмурился в ответ и отшучивался: «Коли так форму любишь, чего ж не стала встречаться с тем лётным курсантом, у летунов-то, знамо дело, шику больше нашего».
У Вани собралась целая дюжина гостей, однако мужчина среди них оказался только один — точнее, молодой парень в «профессорских» очках. Так что тему для разговоров задала Надька, воспользовавшаяся случаем покрасоваться в ярко-голубом крепдешиновом платье:
— Ну, граждане-друзья, как вам моя обновка?
Гостьи принялись оживлённо обсуждать ткани, фасоны, делиться мечтами, кто какое платье хотел бы себе сшить. Лида вздохнула, улыбнулась: уж её-то и малиновая наливка не втянет в такой разговор! Зато все та же наливка развязала язык стеснительному парнишке в очках, Жоре, и вдруг оказалось, что и ему, и Лиде давным-давно не терпелось поговорить о сонетах Шекспира.
Ей стало тепло и весело. И казалось, что все и у всех сейчас хорошо и просто замечательно и нет других тем для разговора, кроме самых приятных. Лиде вдруг представилось, что во главе стола сидят, как на свадьбе, Варя с Пашкой. А Митя… Митя тоже здесь, просто во двор покурить вышел и вот-вот вернётся.
Лида опомнилась. И почувствовала: все они пытаются отгородиться от того, что всё равно случится. Так, как будто бы красивая одежда может уберечь человека, а беззаботная болтовня — рассеять жуткую тишину, эту вот тишину от бомбёжки до бомбёжки.
А тётя Зина, беленькая старушка с удивительно звучным, молодым голосом, вдруг обронила, то ли извиняясь, то ли жалуясь:
— Так уж получается — стол у нас нынче бедноват. То ли дело до войны…
— А давайте патефон заведём? — словно не слыша её, с преувеличенным воодушевлением воскликнула Надя. Но в голосе её Лиде почувствовалось старческое дребезжание. И в танце она двигалась как-то неровно — то бессильно шаркала ногами, то, встряхнувшись, принималась дробно притопывать не в такт музыке. И когда мелодия споткнулась и захромала, Надя не сняла иглу — сдёрнула торопливо, резко — и уселась на место, кивком указав Ване, что пора наполнить рюмки.
А потом запела… нет, заговорила тихо и строго:
Одна из девушек — Лида не успела сообразить, кто именно, — начала тихонько подпевать, но на неё шикнули.
А Надя продолжала ровным голосом:
И Лида вдруг подумала, что таким вот голосом молятся.
Провожать гостей вышла в прихожую одна только тётя Зина. Лида слышала, как Надя рыдает в кухне в полный голос и допытывается:
— Ну ты мне скажи, всё плохо, да? Раз никто ничего толком не говорит, значит, всё совсем-совсем плохо!
— Не, ну какое плохо? — утешающе твердил Ваня. — Кому полагается знать — те знают, когда будет нужно — и вам скажут. А пока… ну видишь ведь, мы в городе и никуда отсюда не собираемся. Ну и о чём ты тогда плачешь, глупенькая?
Лида слышала. И не верила.
Глава 2
3 октября 1941 года,
район станции Оптуха
В школьные годы Ванька любил читать про войну. И не какие-то там повести-романы, где бой умещается на одной странице, зато балов всяких и барского трепа сплошняком понатыкано, а серьёзные книги, с картами, со схемами, со стрелками, указывающими направления удара. И дядя Петя, материн старший брат, случалось, рассказывал про германскую. Не байки для ребятни травил, а укладывал слова неторопливо и весомо, словно дорогу мостил. И всякий раз заключал:
— Война — эт не ваши сшибки на палках, что вы из плетня у бабки Мани понавыдергали, казаки-разбойники. Война — она навроде работы в горячем цеху. Трудно, силы отнимает, да и случиться может всякое. А геройство… Ну дык работу справил, ну, то есть, приказ выполнил, — герой.
Оттого и мнилось Ваньке, что на войне всегда всё понятно: есть командиры, которые точно знают, что нужно делать, есть приказ, в руках оружие, впереди враг. Думалось в детстве, казалось до вчерашнего вечера и верилось нынче ночью, когда они, семь сотен чекистов и пограничников, именуемых ополчением НКВД, получили впридачу к своим винтовкам скудное количество гранат и изрядное — бутылок с зажигательной смесью и выдвинулись на полуторках на Кромы. Уничтожать немецкий десант, как им было сказано.
Поначалу Ванька пытался вообразить себе, как все случится. На ум почему-то шли кадры из фильма про Чапая и больше ничего. А потом и вовсе мыслей не осталось: Ванька задремал, чувствуя сквозь сон и тряское покачивание грузовика, и собственный озноб, то ли от волнения, то ли от ночного холода.
Он и опомниться не успел, как, вытолкнутый из машины бесцеремонной рукой, уже лежал в кювете, а со всех сторон и вроде бы даже с неба трещало и грохотало. И он тоже стрелял — и добро бы в белый свет, как в копеечку, а то ведь в непроглядную ночную темень, тошнотворно воняющую металлом, бензином и ещё чем-то… чёрт знает чем!
А когда все стихло, понял: ничуть не врут люди про оглушительную тишину. И в этой тишине голоса звучали гулко, как из бочки… а о чём говорят, не сразу разберешь. Но и так ясно: что бы это ни было, на десант оно не похоже. Убралось восвояси — это да…однако ж, надо понимать, не совсем убралось, другую дорогу искать отправилось, обходную. И что ж теперь?
Вносить ясность никто не торопился. Вовка-пограничник, который все всегда узнавал быстрей всех, принес весть: командир с комиссаром куда-то двинули на «эмке». Прочим, выходит, где остановился — там и стой. Впотьмах да под мелким дождиком, плащ-палаток нет, во флягах вода не сказать что в избытке, и сверху вода не сказать что в недостатке. И перелесок на обочине дороги — то ещё укрытие. А чего делать, разместились кто как сумел, Вовка-пограничник кусок брезента откуда-то добыл, организовал подобие палатки на четверых, даже костерок развели. Жить можно!
— Я так рассуждаю, мужики, — заговорил Вовка, озябшими непослушными пальцами крутя «козью ножку». — Налетели мы с вами на передовой отряд гансов. Десант, спрашиваете? А чего, пехтура ихняя на танковой броне — не десант? Только вот танков тех — не меньше, чем до хренищи. И кабы они нас тоже за кого-то другого не приняли, враз выписали б нам путевку на тот свет. Считайте, свезло.