Страница 19 из 23
Тридцать раз Сталин поднимался, чтобы выпить за здоровье присутствующих русских. Каждый раз он поднимал тост за одного из них. Молотов, Берия, Булганин, Ворошилов, Микоян, Каганович и т.д., народные комиссары, были первыми, к кому обратился маршал, которого здесь называли Хозяин. Затем он перешел к генералам и чиновникам. Говоря о каждом из них, Сталин с пафосом указывал на его заслуги и его должность. При этом он постоянно превозносил величие России. Например, он восклицал в адрес командующего артиллерией: «Воронов! За твое здоровье! Ведь ты отвечаешь за развертывание на полях сражений наших артиллерийских установок. Благодаря этим установкам мы крушим врага вдоль и поперек по всей линии фронта. Давай! Смелей со своими пушками!» Обращаясь к начальнику штаба Военно-морского флота: «Адмирал Кузнецов! Не все знают, на что способен наш флот. Потерпи! Однажды мы покорим все моря!» Окликнув авиаконструктора Яковлева, разработавшего прекрасный истребитель «Як»: «Приветствую тебя! Твои самолеты прочесывают небо. Но нам нужно еще больше самолетов и еще лучше! Тебе их делать!»
Эта трагикомичная сцена была разыграна с целью произвести впечатление на французов, выставить напоказ советскую мощь и власть того, кто всем здесь управлял. Присутствуя при этом, я менее чем когда-либо был склонен участвовать в жертвоприношении Польши.
После обеда в салоне я холодно рассматривал целый сонм настойчивых дипломатов, сидящих вокруг Сталина и меня: Молотов, Деканозов и Богомолов – с одной стороны, Бидо, Гарро и Дежан – с другой. Русские опять начали обсуждать вопрос о признании Люблинского комитета. Но, поскольку для меня он уже был решен и я дал это понять, очередная дискуссия по этой проблеме казалась мне бессмысленной. Более того, зная склонность мастеров дипломатии вести переговоры несмотря ни на что, даже в ущерб политическим целям, я опасался, что в пылу этого затянувшегося совещания наша команда сделает пагубные уступки по условиям желанного для русских договора. Конечно, исход дела был необратим, поскольку я принял решение, но было бы досадно, если бы французская делегация продемонстрировала недостаточную сплоченность.
Поэтому я подчеркнуто делал вид, что не заинтересован в обсуждении, проводимом этим ареопагом. Видя это, Сталин поднял ставку. «Ах, эти дипломаты, – воскликнул он, – такие болтуны! Чтобы заставить их замолчать, есть только одно средство: расстрелять их из пулемета. Булганин! Принеси один!» Затем, оставив переговаривающихся, окруженный многочисленными помощниками, он повел меня в соседний зал посмотреть советский пропагандистский фильм, снятый в 1938. Фильм довольно наивный, в нем показывали, как немцы предательски напали на Россию. Но вскоре подъем русского народа, храбрость его армии и доблесть его генералов заставили их отступить. Затем немцы в свою очередь были захвачены. После этого по всей Германии началась революция. Она победила в Берлине, где на развалинах фашизма и благодаря помощи Советов началась эпоха мира и процветания. Сталин смеялся, хлопал в ладоши. «Я боюсь, – сказал он, – что конец этой истории не нравится господину де Голлю». Я возразил, немного раздраженный: «Ваша победа в любом случае мне нравится. Кроме того, между вами и немцами в начале настоящей войны все происходило не так, как в фильме».
Между тем, я подозвал к себе Жоржа Бидо и спросил его, готовы ли Советы подписать договор. Министр иностранных дел ответил мне, что все зависело от нашего согласия на подписание совместного заявления французского правительства и Польского комитета, заявления, которое должно было быть опубликовано одновременно с коммюнике по поводу франко-русского договора. «В таком случае, – заявил я Бидо, – бесполезно и неприлично бесконечно затягивать переговоры. Я должен прекратить их».
В полночь фильм закончился и зажегся свет, я встал и сказал Сталину: «Я оставляю вас. Я уезжаю тотчас же поездом. Не знаю, как благодарить вас и советское правительство за то, какой прием вы оказали нам в вашей мужественной стране. Мы обменялись информацией о наших точках зрения, мы достигли согласия в основном: Франция и Россия будут вместе продолжать войну до полной победы. До свидания, господин маршал!» Сталин сначала, казалось, не понял. «Оставайтесь, – прошептал он, – сейчас будет другой фильм». Но я уже протянул ему руку, он пожал ее и дал мне уйти. Я пошел к двери, прощаясь с присутствующими, у которых был ошеломленный вид.
Прибежал бледный г-н Молотов и проводил меня до машины. Ему я тоже выразил удовлетворение моим пребыванием в России. Он что-то невнятно проговорил, не пытаясь скрыть свое замешательство. Вне всякого сомнения, советский министр был глубоко огорчен провалом замысла, который так упорно пытался осуществить. Теперь же для смены тактики у него оставалось слишком мало времени до отъезда французов. Признание Люблинского комитета Парижем явно не удалось. Да и помимо этого, при сложившемся положении вещей, была большая вероятность того, что де Голль вернется во Францию, не заключив договора. Каковы будут последствия такого завершения дела? И не его ли Сталин обвинит в неудаче? Я же, приняв твердое решение взять над ним верх, спокойно возвращался в посольство Франции. Видя, что Бидо не последовал за мной, я послал за ним с приглашением вернуться. Мы оставили Гарро и Дежана, они могли вести разговор о возможных контактах, полезных, но ни к чему нас не обязывающих.
В глубине души я не сомневался в исходе дела. Действительно, к 2 часам утра прибыл Морис Дежан с отчетом о новых условиях. После длительной беседы Сталина с Молотовым русские объявили, что касательно отношений Парижа с Люблинским комитетом они готовы удовлетвориться подписанием более нейтрального текста заявления. Тогда Гарро и Дежан предложили такую редакцию текста: «По соглашению между французским правительством и Польским комитетом национального освобождения, г-н Кристиан Фуше направляется в Люблин, г-н X… направляется в Париж». На это г-н Молотов заметил, что «если генерал де Голль примет такое решение по «польскому вопросу», франко-русский договор будет подписан немедленно».
Я, разумеется, отказался от любого упоминания о «соглашении» между нами и Люблинским комитетом. Единственная новость, соответствующая действительности и политике Франции, будет заключаться в следующем: «Майор Фуше прибыл в Люблин». Дежан сообщил это Молотову, который, снова переговорив со Сталиным, дал нам знать, что он удовлетворен нашим предложением. Однако он упорствовал касательно даты публикации сообщения о приезде Фуше в Люблин. Советский министр настаивал, что это должно быть сделано одновременно с объявлением о подписании франко-русского договора, то есть через двадцать четыре часа. Но именно этого совпадения по времени я как раз стремился избежать, о чем категорически ему заявил. Наступило уже 10 декабря, день подписания договора, а приезд Фуше в Галицию будет объявлен самое раннее 28 числа. На этом мы и договорились.
Тем временем Бидо отправился в Кремль для подготовки с нашими партнерами окончательного текста договора. Когда мне передали текст, я полностью его одобрил. В нем было оговорено, что обе стороны брали на себя обязательство продолжать войну до полной победы, не заключать сепаратный мир с Германией и впоследствии совместно разработать меры для предотвращения возникновения новой угрозы со стороны Германии. Было также указано, что обе страны будут участвовать в создании Организации Объединенных Наций. Срок действия договора составлял двадцать лет.
Мне сообщили, что последние приготовления к подписанию договора проходили в комнате соседней с теми, где продолжали находиться приглашенные на званый вечер. В эти тяжелые часы Сталин постоянно был в курсе переговоров и решал вопросы по мере их возникновения. Но это не мешало ему обходить залы, беседовать, говорить тосты и выпивать со всеми. В частности, его вниманием был отмечен полковник Пуйад, командующий полком «Нормандия-Неман».