Страница 19 из 24
- Конечно, хитрость, клянусь моими десятью пальцами! Хитрость, благодаря которой к Отряду прибавится еще один настоящий мужчина.
- Ну, этой проделке я никакого значения не придаю, - ответил Джон, ведь я уже час назад решил отправиться с тобой, раз жизнь там настоящая и веселая. Но я бы охотно заполучил французскую перину.
- Не сомневаюсь, mon ami*, - сказал лучник, возвращаясь к своей пивной кружке. - Твое здоровье, парень, и будем друг другу добрыми товарищами! Но, hola, что болит у нашего друга, у него такое сердитое лицо?
______________
* Мой друг (франц.).
Незадачливый музыкант сидел и уныло растирал себе грудь, глядя вокруг отсутствующим взором, и было ясно, что он не знает ни где он, ни что с ним приключилось.
Вдруг его растерянное лицо озарилось вспышкой сознания, он поднялся и заковылял к двери.
- Берегитесь эля! - произнес он хриплым шепотом, предостерегающе поднял палец и помахал им, обращаясь к остальным. - О пресвятая Дева, берегитесь эля!
Затем, прижав руки к ушибленному месту, он выбежал в ночной мрак под взрыв хохота, к которому весело присоединились и победитель и побежденный. Лесник и оба работника также были готовы пуститься в путь, а остальные улеглись на одеялах, которые госпожа Элиза и служанка постелили им на полу. Аллейн, уставший от всех сегодняшних неожиданных волнений, скоро забылся крепким сном; он прерывался лишь видениями мелькающих ног, бранящихся нищих, свирепых разбойников и многих странных людей, встреченных им в "Пестром кобчике".
Глава VII
ТРИ ПРИЯТЕЛЯ ИДУТ ЧЕРЕЗ ЛЕС
Едва рассвело, как деревенская гостиница ожила: ни за что не стали бы люди терять целый час дневного света, ибо в те времена освещение было скудным и дорогим. Когда госпожа Элиза поднялась, оказалось, что другие опередили ее: дверь была распахнута, и ученый студент из Кембриджа уже исчез, причем его мысли были, видимо, слишком заняты высокими предметами древности, так что он не вспомнил о тех четырех пенсах, которые ему надлежало уплатить за стол и ночлег. Пронзительный вскрик хозяйки, обнаружившей это обстоятельство, а также кудахтанье кур, вбежавших в открытую дверь, и были первыми звуками, прервавшими сон путников.
Когда вчерашняя компания поднялась, ее участники быстро начали расходиться. Лекарю привели из соседней конюшни сытого мула, покрытого красной попоной; он сел на мула с достойным видом, и тот иноходью удалился по Саутгемптонской дороге. Зубодер и менестрель спросили себе по глотку эля и вместе отправились на ярмарку в Рингвуд, причем у старого жонглера после вчерашней выпивки совсем пожелтели белки глаз и отекло лицо. Однако лучник, который выпил больше всех, был весел, словно кузнечик: поцеловав хозяйку и еще раз загнав служанку на чердак, он отправился к ручью, и, когда вернулся, вода стекала у него с лица и волос.
- Hola, мой миролюбец! - окликнул он Аллейна. - Куда ты направляешь стопы свои нынче утром?
- В Минстед, - ответил юноша. - Там у меня брат, Саймон Эдриксон, он тамошний сокман, и я хочу немного пожить у него. Прошу вас, добрая госпожа, скажите, сколько я вам должен?
- Должен? Вот выдумал! - воскликнула она, стоя с воздетыми руками перед доской, на которой Аллейн рисовал в прошлый вечер. - Скажи лучше, чем я отплачу тебе, добрый юноша! Да, вот это настоящий пестрый кобчик, и в когтях у него даже зайчонок, клянусь жизнью! Ты в самом деле рисуешь искусно и изящно!
- А красный глаз видите? - воскликнула служанка.
- Ну да, и раскрытый клюв!
- И взъерошенные крылья, - добавил Хордл Джон.
- Клянусь эфесом, - заявил лучник, - птица как живая!
Молодой клирик радостно зарделся, слыша все эти похвалы: они были простодушны и грубоваты, и все же насколько сердечнее и доброжелательнее, чем все, что он слышал от придирчивого брата Иеронима или скудословного аббата. Как видно, есть много доброго и много злого в этом мире, о котором ему говорили так мало хорошего. Хозяйка и слышать не хотела ни о какой плате за постель и ужин, а лучник и Хордл Джон положили свои руки ему на плечи и повели к столу, где им был подан завтрак, состоявший из копченой рыбы, блюда со шпинатом и кувшина с молоком.
- Я не удивлюсь, мой друг, - сказал лучник, передавая Аллейну большой кусок рыбы на ломте хлеба, - если окажется, что ты и читать умеешь по-писаному, раз ты так ловко управляешься с красками и кистями.
- Я посрамил бы добрых монастырских братьев, если бы не умел, ответил Аллейн. - Я же был их учеником целых десять лет.
Лучник посмотрел на него с огромным уважением.
- Удивительно! - сказал он. - И притом на лице у тебя нет ни волоска и кожа, как у девушки. Я могу попасть в цель на триста пятьдесят шагов из вот этой игрушки и на четыреста двадцать - из большого боевого лука; а вот насчет грамоты - ни в какую: собственного имени не прочту. Во всем Отряде был только один парень, который умел читать, но при взятии Вентадура он упал в колодец, а это доказывает, что не пристала солдату грамотность, хотя клирику она и необходима.
- Этот фокус я тоже немного знаю, - заявил Большой Джон. - Хотя и пробыл у монахов слишком мало, чтобы навостриться как следует.
- Вот мы сейчас и попробуем, - сказал лучник и извлек из-под своей рубашки сложенный прямоугольником кусок пергамента.
Он был туго перевязан широкой лентой пунцового шелка и накрепко запечатан с обоих концов большой сургучной печатью. Джон долго и усердно разглядывал надпись на обратной стороне пергамента, сдвинув брови, как их сдвигает человек при огромном умственном напряжении.
- Так как я за последнее время читал маловато, - заявил он наконец. я бы не хотел объяснять подробно, что тут написано. Одни скажут одно, другие - другое, так же как один лучник любит тис, а другой будет стрелять только стрелами из ясеня. Что касается меня, то, судя по виду и длине строк, я бы сказал, что это стих из какого-нибудь псалма.
Лучник покачал головой.
- Едва ли, - возразил он, - не думаю, чтобы сэр Клод Латур послал меня в такую даль, за море, всего-навсего со стихом из псалма. На этот раз, приятель, ты явно промахнулся. Дай-ка малышу. Ставлю в заклад свою перину, что он тут вычитает больше твоего.