Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 5 из 34



Семьи Леонарда и Морта были схожи не только социальным положением. Оба они росли без отца (отец Леонарда рано умер, отец Морта часто отсутствовал), и у обоих матери не вписывались в стандарты уэстмаунтской еврейской общины 40-х годов. Мать Морта родилась в семье рабочих и считала себя современной женщиной. Мать Леонарда иммигрировала из России и была значительно моложе своего покойного мужа. Машиного акцента и бурного темперамента было, может быть, и недостаточно, чтобы обособить её от других женщин этого маленького сообщества, но ведь вдобавок она была привлекательной, всегда вызывающе нарядной молодой вдовой. Впрочем, по-настоящему близкими друзьями Леонард и Морт стали четыре года спустя, когда стали ходить в одну школу.

Средняя школа Уэстмаунт-Хай выглядела так, словно однажды сбежала в Канаду из Кембриджа ночным рейсом, устав веками формировать умы вышколенных английских мальчиков. Это было окружённое роскошными лужайками массивное здание из серого камня, украшенное гербом с девизом на латыни: Dux Vitae Ratio (Разум – предводитель жизни). На самом деле заведение было сравнительно новое: эту протестантскую школу основали в 1873 году, и сначала она занимала гораздо более скромное здание; впрочем, это всё равно была одна из старейших английских школ Квебека. Когда Леонард посещал её, евреи составляли между четвертью и третью всех учеников. В Уэстмаунт-Хай царил дух то ли терпимости, то ли безразличия: евреи и протестанты общались между собой и ходили друг к другу на вечеринки. «На еврейские праздники мы отдыхали, а на христианские веселились, – говорит Рона Фельдман, одноклассница Леонарда. – Многие из нас пели в хоре и играли в рождественских спектаклях». Няня Леонарда, водившая его в школу каждое утро (и неважно, что, как отмечает Морт Розенгартен, «им надо было пройти всего один квартал; в семье у Леонарда было принято делать всё как полагается»), была католичкой и раньше брала его с собой в церковь. «Я люблю Иисуса, – говорил Леонард. – Всегда любил, даже ребёнком». И прибавлял: «Я держал это при себе; я не хотел встать в шуле и заявить: Я люблю Иисуса» [6].

В тринадцать лет Леонард достиг возраста бар-мицва – совершеннолетия согласно традиции иудаизма. На глазах у целого батальона Коэнов, дядьёв и кузенов, он взобрался на подставку для ног (иначе ему не было видно страниц) и впервые в жизни читал Тору в синагоге, которую основали и возглавляли его предки. Раввин Шукат, готовивший Леонарда к бар-мицве, вспоминает: «Там присутствовали многочисленные родственники, но Леонарду было тяжело, так как среди них не было отца», который должен был произнести традиционное благословение[4]. Впрочем, из-за войны каждый утратил кого-то или что-то. «Было нормирование, некоторые товары продавали по карточкам, например, мясо, – вспоминает Рона Фельдман, – в школе продавали сберегательные марки, а некоторые классы соревновались друг с другом – кто купит больше сберегательных марок в неделю. С нами училась одна девочка, переехавшая к нам по программе эвакуации детей, и у всех были знакомые, чьи родственники воевали за границей – в пехоте или в ВВС». Когда война закончилась, появились кошмарные фотографии узников концлагерей. По словам Морта Розенгартена, война «была чем-то очень важным для нас» (то есть для него и Леонарда). «Она сильно повлияла на наше мироощущение».

Лето 1948 года – между окончанием школы Розлин и началом учёбы в Уэстмаунт-Хай – снова прошло за городом. На этот раз Леонарда отправили в лагерь Ваби-Кон, и оттуда в его личном архиве сохранились некоторые памятные вещи, в том числе сертификат, вручённый ему за пройденный курс плавания и правил безопасности в воде, и некий документ, написанный аккуратным детским почерком и подписанный самим Леонардом и шестью его товарищами. Мальчики заключили пакт: «Мы должны не драться и стараться лучше ладить друг с другом. Мы должны больше ценить то, что имеем. Мы должны быть благороднее, лучше переносить неудачи и не терять бодрости духа. Мы не должны помыкать друг другом. Мы не должны использовать грязные выражения» [7]. Ребята даже составили список наказаний за нарушение договора – например, пропустить ужин или лечь спать на полчаса раньше.

В этой мальчишеской серьёзности и идеализме есть невинность в духе детских книг Энид Блайтон. Но в своей спальне в доме на Бельмонт-авеню Леонард думал о девушках: вырезал фотографии моделей из маминых журналов и смотрел в окно на то, как в Мюррей-Хилл-парке ветер вздувает юбки у женщин или восхитительно облепляет ими их бёдра. Он внимательно изучал напечатанную на последних страницах комиксов рекламу упражнений по методу Чарльза Атласа[5], обещавшую слабым мальчикам вроде него обрести мускулы, которые помогут им завоевать женские сердца. Для своих лет Леонард был небольшого роста. Он научился сворачивать бумажные салфетки и подкладывать их в ботинки, чтобы казаться выше. Его беспокоило, что он ниже своих товарищей, а некоторые одноклассницы были выше его на целую голову, но он начал понимать, что девушек можно привлекать «историями и разговорами». В «Любимой игре» его альтер эго «начал думать о себе как о Маленьком Заговорщике, Хитроумном Карлике» [8]. По воспоминаниям Роны Фельдман, Леонард на самом деле был «невероятно популярен» у одноклассниц, хотя из-за его небольшого роста «большинство девушек считало его скорее очаровательным, чем по-мужски привлекательным. Я помню только, что он был очень приятен в общении. У него была та же улыбка, что и сейчас, как бы полуулыбка, немного застенчивая, и когда он улыбался, это было так искренне – было одно удовольствие видеть, как он улыбается. Думаю, его все любили».

С тех пор как Леонарду исполнилось тринадцать, он полюбил два-три раза в неделю совершать ночные прогулки по городу – в полном одиночестве, выбирая улицы, где кипела ночная жизнь. Пока не открылся морской путь Святого Лаврентия, позволивший кораблям из Атлантического океана доходить до самого Верхнего озера, Монреаль был важным портом: в него прибывали океанские грузовые суда, а привезённые ими товары затем отправлялись вглубь материка – речными судами до Великих озёр или поездом на запад. Ночной Монреаль был городом матросов, грузчиков и пассажиров круизных лайнеров, и перед ними приветливо открывали свои двери бесчисленные бары, вопреки закону работавшие и после трёх часов ночи. В газетах каждый день можно было увидеть анонсы концертов на Сент-Кэтрин-стрит, которые начинались в четыре часа утра и заканчивались перед самым восходом солнца. Там были джазовые клубы, блюзовые клубы, кинотеатры, бары, где играли исключительно квебекский кантри-энд-вестерн, и кафе с музыкальными автоматами – их репертуар Леонард вскоре выучил наизусть.



О своих ночных вылазках Леонард писал в неопубликованном тексте конца 50-х (точной датировки нет) под названием «Сердце музыкального автомата: отрывок из дневника». «Когда мне было 13 лет, я занимался всеми вещами, которыми занимались мои друзья, пока не ложились спать, а затем проходил километры по Сент-Кэтрин-стрит, влюблённый в ночь, вглядываясь в кафетерии с мраморными столиками, где мужчины сидели в пальто даже летом». В этом описании юношеских прогулок есть мальчишеская невинность: он изучает витрины магазинов с сувенирами и безделушками, «чтобы составить опись фокусов и шуток – резиновых тараканов, машинок, которые жужжат при рукопожатии». Гуляя, он воображает себя мужчиной за двадцать, «одетым в плащ, скрывающим пронзительный взгляд под низко надвинутой потрёпанной шляпой, с сердцем, таящим историю несправедливости, с благородным лицом человека, неспособного на месть, он идёт ночь напролёт по какому-то промокшему бульвару, оставляя за спиной сочувствие публики <…> любимый двумя или тремя прекрасными женщинами, которым он никогда не достанется». Леонард как будто описывает персонажа комикса или детективного фильма – к этому времени он уже завзятый синефил. Он даже снабжает рассказ цитатой из Бодлера, но после этого ему хватает трезвости прибавить: «Написанное смущает меня. Я в достаточной степени юморист, чтобы увидеть молодого человека, начитавшегося Стендаля, склонного видеть себя в драматическом свете, подолгу гуляющего, чтобы сбить мешающую эрекцию. Может быть, мастурбация была бы более эффективна и не так утомительна» [9].

4

Так называемое благословение отца: «Благословен освободивший меня от наказания этого». Толкование двояко: либо отец теперь освобождён от ответственности за грехи сына, ставшего взрослым, либо сын, став взрослым, перестаёт страдать за грехи отца. – Прим. переводчика.

5

Чарльз Атлас (1892–1972) – один из самых знаменитых бодибилдеров своего времени. Его методика упражнений стала особенно известной благодаря яркой рекламе в форме комиксов. – Прим. переводчика.