Страница 19 из 22
Недели две после такой еды я не мог очухаться, все думал, какие последствия могут быть после такого лакомства.
В феврале 1944 года я попал на головной, 14-й л/п. Там был маленький совхоз, и я стал у администрации проситься оставить меня здесь работать; администрация против ничего не имела, но запротестовала охрана, мотивируя тем, что у меня впереди большой срок и 5 лет «намордника», т. е. лишения в правах, а с/х был расположен вблизи железной дороги, боялись, сбегу…
В то время я был очень слаб, но на работу ходить надо, отказчиком быть нехорошо, да и пайку не получишь, да еще в изолятор посадят…
Бригадиры, видя, в каком я состоянии, на работу меня не брали. Везде на л/пунктах бригадирами ставили преимущественно уркачей: они молодые, здоровые, работать не хотели, но других умели заставлять – не путем уговора и увещевания, а путем мордобития, не только кулаком, но и дрыном.
Конечно, администрация таких бригадиров ценила, они у нее были в почете.
Меня поставили колоть дрова. Чурки были метр длины, диаметром от 10–25 см. В течение рабочего дня я должен был переколоть 1,5–2 м3 и перебросить к топке котла; за эту работу мне выдавали второй котел и 600 г хлеба.
На этой работе я проработал около четырех недель, дошел до того, что еле-еле стал таскать ноги.
Бригадир, видя, что я дошел до «ручки», стал просить администрацию л/п, чтобы меня перевели на более легкую работу.
Через несколько дней начальник санчасти предложил мне работу «клопомора». В то время клопов на л/пункте было много, ночи не давали спать работягам.
На эту работу я охотно согласился. Работа клопомора происходила в зоне. На этой работе мы работали вдвоем. Работа примитивная: напилить и наколоть дров, нагреть воды, воду из котла в барак принесут дневальные барака, а нам оставалось лишь поливать нары.
Сначала к этому мероприятию работяги относились скептически, но, когда мы пропарили горячей водой нары по 2–3 раза, клопов стало меньше, и спать стало спокойнее.
На этой работе я проработал несколько недель.
В конце марта 1944 года меня вызвали в УРЧ и сказали готовиться к этапу.
Здесь начальник УРЧ поведал, каким образом я был взят из совхоза на 14-й л/п: мы, мол, тебя просили на работу в качестве агронома, но у тебя срок большой, да и статья нехорошая, а наш с/х находится у полотна железной дороги, и охрана не разрешила. Тебе из-за нас много пришлось пережить горести…
27. Вновь этап
В первых числах апреля 1944 года собрали нас 11–13 человек с разными сроками и статьями под конвоем одного надзирателя, и этап повели.
Привели на железнодорожную станцию, купили каждому ж.-д. билет и вручили.
Конвоирующий нас надзиратель был обеспокоен, что он не сможет посадить всех в один вагон. С этим вопросом он обратился к начальнику УРЧ[72], который ехал с нами в одном поезде.
Последний ему ответил: «А ты возьми для каждого ж.-д. билет, раздай им и скажи, чтобы садились в вагон, какой кому придется, и чтобы выходили на станции «Весляна».
Наш конвоир так и сделал.
Поезд подошел, мы сели, кто в какой вагон сумел. Когда я сел в вагон, подумал: «Прощай тайга, прощай Коми, еду в Россию».
В вагоне сидело много пассажиров, и среди них было несколько человек «из мира отверженных». Конечно, на нас никто не обращал внимания, так как по этой железнодорожной линии ежедневно курсировали сотни заключенных.
Скоро в вагоне появился контролер, проверил железнодорожные билеты.
Доехали до ст. Весляна, вышли из вагонов. Собрались у своего конвоира, к нам подошел начальник УРЧ и обратился к нашему конвоиру:
– Я тебе говорил. Куда они пойдут, их можно одних пустить, и они одни доберутся до места назначения!
28. На пересылке Устьвымлага
На этой пересылке я уже второй раз; первый раз был в 1941 году, когда нас пригнали из Москвы. За это время здесь никаких перемен не произошло. На пересылке был народ и ждал своей очереди на дальнейшее этапирование.
Через пару дней на пересылке появилась комиссия по отбору рабочей силы. Произвели отбор людей, но еще не отправили.
И вот, спустя пару дней, здесь появилась новая комиссия, взяла у администрации пересылки списки на всех находящихся здесь людей и забрала всех людей, за исключением идущих по спецнарядам.
Мы предполагали, что дня через два-три нас отправят в места назначения. Нас гнали в разные места. Некоторые шли в Калининскую область на завод, а я шел в Котлас, в Желдорлаг[73], но здесь нас задержали…
Работы на пересылке не было, сидеть без дела было скучновато, время весеннее. На территории пересылки везде и всюду грязь и мусор. Мы решили территорию пересылки привести в должный порядок.
За нашу работу нам дополнительно давали утром по миске супа, а вечером тоже по миске супа и немного каши.
Дополнительной пище мы были очень рады, так как давно находились на полуголодном пайке…
В ночь с 29 на 30 апреля 1944 года нас вывели с пересылки на ж.-д. станцию Весляна, конвой нас принял (при посадке конвой нам не устраивал шмона), нас посадили в столыпинский вагон, но уже не 9 человек в двухместное купе, а 10 человек в четырехместное.
Продовольствие было выдано на три дня.
Утром 1 мая нас доставили на станцию Котлас.
В этот день с пересылки конвой за нами не пришел, и мы были вынуждены сидеть в вагоне.
Второго мая утром за нами пришел конвой. Нас вывели из вагона, последовала команда «садись!». Накануне был сильный дождь, повсюду были лужи и грязь. Мы были вынуждены сесть в грязь. Вокруг стояли вооруженные солдаты с несколькими здоровенными овчарками.
В грязи мы просидели довольно долго.
Одновременно с нашим поездом сюда пришел московский поезд с заключенными, едущими по направлению к Воркуте. Несколько человек были больные; больных Воркута не принимала, их должны были оставить на пересылке Котлас.
Больных с московского поезда набралось десятка полтора, и нас отправили в Котласскую пересылку.
Расстояние от железнодорожной станции до пересылки 1,5–2 км, нас вели по шпалам железной дороги; впереди, сзади и по бокам шел вооруженный конвой с собаками.
День был весенний, солнечный, на улице было много народа, все празднично одеты, с праздничным, веселым настроением. Как приятно было смотреть на народ в таком приподнятом настроении. Одновременно было грустно на сердце, что тебя ведут, как злейшего государственного преступника, под усиленным вооруженным конвоем, да еще с собаками…
И невольно мне вспомнилось одно стихотворение…
Вот уже три года, как меня лишили всех человеческих прав. В эти три года я видел позади себя только человека с винтовкой в руках да деревянный забор с вышками по углам и стоящих на нем часовых…
29. На Котласской пересылке
Часа в три дня второго мая нас привели на пересылку. Конвой сдал коменданту пересылки; потом нас поместили в барак.
Ранее этот барак служил овощехранилищем. Внутри барака было темно, сыро и холодно, там стояли двухъярусные нары. Народу было много. В большинстве это была молодежь из уголовного элемента.
На следующий день я пошел в УРЧ узнать, когда и куда меня отправят по спецнаряду. Начальник УРЧ меня выслушал и ответил: «Вас здесь по спецнарядам 32 человека, сидите и ждите, когда придет ваша очередь, тогда и отправим…».
На Котласской пересылке в это время было очень много народа, некоторые заключенные здесь жили годами. Это был исключительно уголовный элемент, который здесь ассимилировался, занимался воровством, картежной игрой, а главное, не хотел трудиться, считая труд для себя позором.
72
Учетно-распределительная часть.
73
Северный Железнодорожный ИТЛ, организован 10.05.38, закрыт 24.07.50 (объединен с Северо-Печорским ИТЛ с образованием Печорского ИТЛ). Лагуправление находилось в пос. Княж-Погост Усть-Вымского р-на Коми АССР, основное производство: строительство ж.д. Котлас—Воркута. Численность заключенных: 01.10.1938 – 25 1993, 01.01.1939 – 29 405, 01.01.1940 – 26 310 (УРО); 01.01.1941 – 84 893, 01.07.1941 – 66 926; 01.01.1942 – 53 344; 01.01.1943 – 29 7414.