Страница 10 из 22
Причем не указана дата: когда японский полковник показывал этот список – во время нашего пребывания в Харбине или же после?
Рудый из Харбина выехал примерно через 1,5 месяца после нашего отъезда.
В признаниях Рудого фигурировало все партийное бюро управления КВЖД.
Я был в течение пяти лет членом бюро и руководил «пятком».
Кроме этого, Рудый дал следующие показания:
– Что я был завербован китайцем Дуном, выводил на Харбинском опытном поле КВЖД сорта соевых бобов, не пригодные для посевов на полях СССР.
– Что при заготовке шпал на концессиях КВЖД стоимость шпал выходила дороже, чем у частных поставщиков.
– Что в качестве лесничего на концессии был принят японский шпион Борзе.
– Что в Земельном отделе КВЖД работало много сотрудников из бывших белогвардейцев.
– Что его [Кузнецова] родственник был церковным старостой в Никольском соборе Харбина.
– Что Рудый послал меня в Наркомзем Союза для работы в качестве диверсанта.
Там же имелось показание Резника Климента Прохоровича[39], что на этом заседании был и я. А на каком заседании – неизвестно.
Вот что мне показал следователь. Когда я прочел эту гнусную галиматью, я понял, почему меня так настойчиво и упорно по этим кляузам изнуряли, почему следствие применило средневековые пытки, которые недопустимы в советском законодательстве и которые впоследствии были осуждены ЦК КПСС.
Конечно, по всем задаваемым следователем вопросам я давал исчерпывающие ответы и, как член партии, не утаивал ничего.
По вопросам о моей работе и моего поведения на КВЖД исчерпывающие материалы можно было получить в БЗЯ[40] ЦК ВКП(б), а также в Советском консульстве г. Харбина.
Я полагал, что у следствия есть эти материалы.
Первый следователь как-то мне сказал: «Мы знаем, что ты на КВЖД проделал большую работу для Советского Союза!»
Второй следователь попытался написать протокол о моей работе на КВЖД, но, вероятно, такой протокол не гармонировал с ведением следствия, и он его уничтожил.
Что касается моей работы в Москве и моей бытовой жизни, то она протекала на глазах членов партии и партийных комитетов, так что было бы куда проще запросить информацию у них, а не собирать кухонные сплетни у дегенератов Полонского и Дрессен-Луковниковой.
Из некоторых вопросов следователя явствовало, что следственные органы обращались в партийные организации и к отдельным членам КПСС, знающих меня в течение 20–25 лет, но в материалах их ответов не было, а также не было ни одного отзыва о моей партийно-общественной работе, хотя я вел ее в течение всей своей сознательной жизни, и, надо сказать, вел неплохо.
Из вопросов следователя вытекало, что в его распоряжении были отзывы от Харбинского консульства о моей работе на КВЖД и моей бытовой жизни, но этого в материалах следствия не было.
Одним словом, в материалах следствия не было ни одного положительного отзыва о моей работе и жизни.
Следствие собирало кляузы и кухонные сплетни и все это записывало и предъявляло в качестве обвинительного материала…
Однажды следователь сказал: «Мы положительные отзывы на то или иное подследственное лицо не принимаем, их к делу не присовокупляем; нам надо собирать лишь отрицательный материал, от кого бы он ни исходил…».
Про такие гнусные приемы к подследственным я вспомнил, уже находясь в лагере, когда за миску супа или черпак каши уголовный элемент писал разные доносы на заключенных с 58-й статьей и эти доносы передавал уполномоченному НКГБ.
Полонские и Дрессен-Луковникова играли в моем деле такую же фискальную роль, но что они за это получили, мне неизвестно…
Прочтя эти гнусные доносы, я потребовал, чтобы мне дали очную ставку с Рудым и Резником.
На мое законное требование об очной ставке с этими лицами следователь мне отказал: «А где мы их будем искать? Рудый получил 25 лет, а Резник 10 лет, они оба в лагере!»[41]
Поскольку эта следовательская стряпня была липой, следствию было невыгодно давать с ними очную ставку.
Я задал следователю вопрос:
– А что, гражданин следователь, вы ведь сами не верите в то обвинение, какое мне предъявляете?
Следователь ответил:
– А чем вы счастливее своих товарищей по работе на КВЖД, которые уже давно арестованы?
Ответ следователя означал: раз ты работал на КВЖД, то должен быть арестован.
К чему надо было собирать весь этот грязный материал? К чему было в ночное время врываться в квартиру и на службу, как врываются бандиты? Зачем надо было пытать меня?
Без этой бутафории я должен быть просто арестован как бывший работник КВЖД.
Характерно, что Рудый свои показания давал в 1937 году, в год расцвета арестов, а я был арестован в 1941 году, так что в течение четырех лет меня, как изменника Родины, предателя партии и диверсанта держали на свободе и разрешали работать в министерствах земледелия и заготовок. Я спросил следователя:
– Почему вы, имея на руках такой убийственный материал, не арестовали меня раньше?
Он ответил:
– Мы за тобой следили!
– А что выследили?
Он, не стесняясь, ответил крепким русским словом.
Следствие закончилось, теперь надо ждать суда…
С 29 июня по 7 июля я чувствовал себя спокойно, спал нормально, ночью никто не беспокоил, кушал вовремя, ежедневно пользовался пятнадцатиминутной прогулкой в маленьком дворике, пользовался книгами из тюремной библиотеки, для чтения мне приносили очки. Разрешили выписку на продукты.
Я был за себя спокоен. Будет суд, суд Советский, он разберется в соответствии с революционной законностью; отметет все эти кляузы, сфабрикованные на основании лжепоказаний, и я снова буду на свободе и приступлю к своей работе, забуду злосчастные два с половиной месяца, проведенные в тюремных застенках… Все можно забыть, за исключением позорного «правежа».
Но как я ошибался в своих расчетах и как был глуп и наивен…
7 июля 1941 года – незабываемый день в моей жизни.
В 4–5 часов утра открывается в камеру дверь, входит солдат и называет мою фамилию. Я немедленно вскакиваю с постели, получаю от него распоряжение одеваться, собирать свои вещички и следовать за ним.
Я быстро оделся, забрал свой скудный скарб, попрощался с товарищем по камере и последовал за солдатом.
Спускаемся на нижний этаж, там меня помещают в бокс. О своей дальнейшей судьбе я ничего не знаю. Ожидающие меня эксперименты держатся под большим секретом.
В скором времени загадка разгадывается.
12. Вручение обвинительного заключения
Открывается дверь в бокс, входит офицер и вручает мне обвинительное заключение[42].
Я расписываюсь[43] и заявляю, что для ознакомления с обвинительным заключением мне необходимы очки.
На мою просьбу офицер был глух: он сделал свое дело, расписка получена и находится у него в кармане, а прочтешь ты обвинительное заключение или нет, ему безразлично. И он вышел из бокса.
Через некоторое время меня обыскали с присядкой, вывели из бокса, посадили в злосчастный воронок и повезли в неизвестном направлении.
13. В Бутырках
Меня привезли в Бутырскую тюрьму[44], провели двором. Я заметил, что во дворе было много зелени.
Потом провели в один из корпусов, поместили в одну из коридорных комнат второго или третьего этажа.
В комнате было 2–3 человека. Не было ни столов, ни коек – как видно, комната была нежилая.
Одним за другим сюда стали прибывать люди из разных тюрем города. Все в недоумении: почему их сюда привезли?
39
Выписки из показаний Резника (см. Документы 7 и 8).
40
Бюро заграничных ячеек.
41
Рудый расстрелян 15 февраля 1938 года, Резник – 28 ноября 1937 года.
42
Обвинительное заключение (см. Документ 32).
43
Расписка в получении обвинительного заключения (см. Документ 34).
44
Бутырская тюрьма («Бутырка») – старейшая из московских тюрем, в разные годы советской власти она служила изолятором для политических противников и пересыльным пунктом, спецтюрьмой для заключенных специалистов и следственной тюрьмой органов госбезопасности.