Страница 8 из 15
Кстати, звание Героя Советского Союза первыми получили тоже летчики – Харитонов, Жуков и Здоровцев, воевавшие под Ленинградом. 28 июня 1941 года каждый из них совершил воздушный таран. Уникальная ситуация. Почему они пошли на таран? Потому что готовы были сражаться даже без боеприпасов, которые кончились. Пользуясь разницей в скорости, летчики догоняли вражеские бомбардировщики, прижимали их к земле, а сами умудрялись вывернуться и остаться невредимыми.
А кто помнит сейчас про абсолютный мировой рекорд по подбитым танкам? В августе 1941 года в одном из боев танк КВ-1 лейтенанта Зиновия Колобанова уничтожил 22 боевые машины противника. Вся танковая рота Колобанова подбила 43 вражеских танка. Зиновий Григорьевич прожил до 1994 года. За подвиг его представляли к званию Героя Советского Союза. Но дали орден. Сейчас Военно-историческое общество решило восстановить справедливость. За то, чтобы Зиновий Колоба-нов был назван Героем, пусть и посмертно, собрано 100 тыс. подписей. Кстати, о подвиге лейтенанта напомнят зрителям создатели двух художественных фильмов, находящихся в производстве.
Вот еще один танковый ас, имя которого не на слуху. Абсолютным рекордсменом по количеству подбитых танков был танкист Дмитрий Лавринен-ко. За свою короткую боевую биографию с июня по декабрь 1941-го он подбил 52 фашистских танка и погиб под Волоколамском.
В Георгиевском зале Кремля на мраморе высечены имена кавалеров ордена Святого Георгия. В Зале Славы Центрального музея Великой Отечественной войны высечены имена всех героев Советского Союза, получивших это звание в 1941-1945 годах, а их 11 657. Но находятся историки, общественные деятели, готовые переписывать историю, предавать забвению великие имена. По сей день они готовы «разоблачать» подвиги, о славе которых не спорили долгие годы. И это не поддается логике. России нужны герои. Если вы хотите уничтожить страну, превратить нацию в народонаселение, выбейте из-под нее историю. В отличие от других стран, слава Богу, нам ничего выдумывать не надо. У нас большой пантеон героев, а мы почему-то этого стесняемся.
Об истории
Единый подход к истории задается либо государством, либо кем ни попадя8
– В одной из своих предвыборных статей Путин легализовал такие понятия, как «общие культурные коды», «единство истории», «культурная политика». Впрочем, вы в своих работах и без Путина этими понятиями руководствовались. У этих понятий в целом какое прикладное значение?
– Собственно, государство может стоять либо на насилии, либо на добровольном объединении общества вокруг системы общепринятых и общепонятных абстрактных ценностей. Понятно, что мы говорим не в категориях «или – или», а в категориях сочетания этих принципов с теми или иными приоритетами. В мирное время это, может быть, проявляется не так ярко, но в моменты кризисов, войн имеет решающее значение. Сила режима определяется не количеством штыков, готовых убивать за деньги, а количеством людей, готовых умереть за этот режим бесплатно. А готовность умереть за абстрактную идею – что, кстати, является главным отличием человека от животного – определяется только идеологией. Как формируется идеология? Она стоит на многих китах, главный из которых – культурный код, а в его рамках – исторический код.
Можно сказать, что исторический код – это часть культурного кода. Культура – это просто более широкое понятие, можно назвать это цивилизационными ценностями.
– Как, по-вашему, должна строиться история в связи с идеологией? Не заузит ли идеология исторический спектр?
– История – самая политизированная из гуманитарных наук. История – политика, опрокинутая в прошлое, как говорил академик Покровский, основоположник большевистской историографии. Она объективно политизирована.
Конечно, государство может ей просто не заниматься – тогда историей будет заниматься кто угодно под любым углом. А у школьника будет в голове либо вакуум, либо мусор. Потому что когда тебе в одно ухо говорят, что Александр Невский – герой, а в другое – что он коллаборационист, то, учась в 6-м классе, очень трудно сделать сознательный вывод.
Так что лучше уж государство политизирует историю, чем кто попало или чужое государство. Нельзя это пускать на самотек. Понимаете, ведь русскому языку тоже можно не учить – как-нибудь, мол, на улице научатся. Или литература. Вот мы учим сейчас в школе Толстого, Пушкина, Шолохова, но не учим Баркова, Веничку Ерофеева, Лимонова… Это цензура? В какой-то степени да: признано, что вот этих писателей школьникам знать полезно, а остальных – как повезет. Это и есть программа.
Я считаю, что и с историей подход должен быть такой. Должна быть программа – пантеон героев, реперные точки, аксиомы, которые вы должны знать. Причем знать не по датам – в чем порочность принципа ЕГЭ, который сводится к заучиванию цифр, дат, фамилий, – а знать и понимать логику событий, их закономерности, нравственные основы. Ведь не страшно путаться в точной дате Ледового побоища, но важно понимать, чем оно важно для нашей истории, для нашего народа, в чем был исторический выбор Александра Невского. И в таких вещах ЕГЭ не обойдешься.
– Что такое в вашем понимании «единство отечественной истории»?
– У нас принято «искать историческую правду» только в чем-то одном, частном: то это времена Алексея Михайловича Тишайшего, то правда – это Петр Первый, то правда – это большевики, либо правда – это белогвардейцы. Я склонен говорить, что это все – правда в какой-то степени. Где-то мы ошибались, где-то заблуждались, где-то пошли не по тому пути… Но надо перестать оценивать историю по идеологемам – надо оценивать историю по нравственному критерию, по нравственному служению.
Мы не знаем, почему Михаил Фрунзе, служа красным, проявлял большую порядочность, больший гуманизм, чем многие другие красные командиры. Ну вот решил он почему-то, что служить красным – благое дело, и в своих действиях при этом руководствовался привычными нравственными ценностями. А из таких действий история и складывается. Точно так же мы можем найти в тот же период огромное количество извергов-белогвардейцев, равно как и огромное количество белогвардейцев с высокими нравственными принципами.
Поэтому надо все-таки людей различать не по идеологическому, временному, преходящему принципу, не по погонам, а по тому нравственному стержню, который ими двигал. И вот если мы с точки зрения нравственного стержня будем свою историю оценивать, тогда она будет для нас единой, а не рваной. Да, будут какие-то пограничные ситуации, но это будет единая Россия.
– То есть именно нравственный стержень? А, допустим, такой стержень, как интерес государства Российского?
– Это производная от нравственного. Возьмем историю Отечественной войны 1812 года – она уже далеко, поэтому проще уйти от преходящих идеологем. Каков был интерес правящей, скажем так, элиты государства? Побить Наполеона, не отдать власть и собственность. Интерес духовенства и подавляющего числа верующих – сохранить православие, потому что армия Наполеона шла как армия безбожников. Ну и известен лозунг Французской революции: повесить последнего короля на кишке последнего попа. Вот с чем они шли к нам.
И вот в этом отношении нравственные цели – защита своего уклада, Родины, веры – совпали у народа и элиты, и получилась синергия, получилась Отечественная война.
Есть примеры, когда эти вещи идут в разные стороны. Казалось бы, есть государственный интерес проложить железнодорожную ветку от Транссиба до Порт-Артура через Маньчжурию, через китайскую территорию. И дешевле, и эффективнее, и торговать так удобнее – очевидный государственный интерес и интерес крупного капитала. Но никто не удосужился объяснить народу, зачем это нужно, чего русскому мужику там делать, под Порт-Артуром, и насколько нравственна эта война с Японией. Японец что – под Рязанью стоит и вере православной угрожает? Нет вроде. Ага, мы тут, оказывается, государственный интерес на чужой земле защищаем. А на поверку даже не государственный, а интерес концессионеров околопридворных.
8
Журнал «Однако», 15 мая 2012 г.; http://www.odnako.org/ magazine/material/vladimir-medinskiy-ediniy-podhod-k-istorii-zadaetsya-libo-gosudarstvom-libo-kem-ni-popadya/