Ватник Солженицына

Как уверял впоследствии Виткевич, переписка с Солженицыным не была равноценной и двусторонней. То же утверждали и другие адресаты дважды орденоносца, коих насчитывалось с полдюжины. В их числе был Кирилл Симонян и его жена Лидия Ежерец. На рубеже 1943-1944 годов они получили от Солженицына письмо с резкой критикой в адрес Сталина. «Мы ответили ему письмом, – уверял Симонян, – в котором выразили несогласие с его взглядами, и на этом дело кончилось»48.

Такого же характера ответ послал и случайный знакомый, морской офицер Леонид Власов.

«Итак, человек написал и послал не одно письмишко с какой-то эмоциональной антисталинской репликой, а много писем по разным адресам, и в них – целая политическая концепция, в соответствии с которой он поносил не только Сталина, но и Ленина, – пишет Владимир Бушин. – Спрашивается, что оставалось делать сперва работникам военной цензуры, прочитавшим кучу “крамольных писем” Солженицына? … Где, когда существовала государственно-политическая система, которая на составителей подобных “документов” взирала бы равнодушно? Все это усугублялось еще и тем, что Сталин являлся Верховным Главнокомандующим армии, а его критик Солженицын – армейским офицером, рассылавшим сверстникам и сверстницам на фронте и в тылу письма, направленные на подрыв авторитета Верховного Главнокомандования. В любой армии, в любой стране подобные действия офицера в военное время, на фронте будут расценены не иначе как военное и государственное преступление в пользу врага. Тем более, если враг еще находится на родной терзаемой земле»49.

Свое дальнейшее «впадение в тюрьму» Солженицын объяснит потом мальчишеством и наивностью50. Но неужели боевой офицер-разведчик не знал, все письма с фронта проходят обязательную перлюстрацию? А если знал, то соображал, верно, что самим фактом написания и отправки подобных писем он подвергал риску не только себя (что, в общем-то, для борца с Системой является нормальным), но и адресатов своих писем.

Так что тут вырисовывается только два варианта объяснения – либо Солженицын был клинический дурак, либо хотел, чтобы его списали в теплый тыл. Неважно, в каком статусе – либо признав невменяемым, либо в качестве преступника. Хоть тушкой, хоть чучелом – лишь бы подальше от мест, где могут убить.

Именно к этому мнению пришел, в частности, Кирилл Симонян, уверенный, что все объясняется трусостью его давнего приятеля:

«Когда Солженицын впервые понял, что может умереть, он начал испытывать панический страх. Даже на войне чувство значимости собственной личности, которое он культивировал в себе с детства, не позволило ему предоставить свою судьбу воле случая. Он ясно видел, как, впрочем, и каждый из нас, что в условиях, когда победа уже предрешена, предстоит еще через многое пройти и не исключена возможность гибели у самой цели. Единственной возможностью спасения было попасть в тыл. Но как? Стать самострелом? Расстреляют как дезертира. Стать моральным самострелом было в этом случае для Солженицына наилучшим выходом из положения. А отсюда и этот поток писем, глупая политическая болтовня»51.

Арестовали Солженицына 9 февраля 1945 года, ровно за три месяца до Победы. Его подразделение располагалось на тот момент в Восточной Пруссии, на берегу Балтийского моря.

За собой Солженицын потянул всю «преступную группу» – одноклассников Виткевича, Симоняна, Ежерец, случайного попутчика Власова и… собственную жену Наталью Решетовскую, дав на них показания на следствии.

Виткевич будет осужден фронтовым трибуналом и приговорен к «десятке» по статье 58 пункт 10 (антисоветская агитация). Солженицына будут судить в Москве и после недолгого следствия 7 июля вынесут приговор по двум статьям: 58 пункт 10 (антисоветская агитация) и 58 пункт 11 (создание антисоветской организации) – восемь лет исправительно-трудовых лагерей, на два года меньше, чем Виткевичу.

«Меня не покидало ощущение, что я наказан неоправданно строго, – вспоминал много позднее Виткевич, – но тогда я объяснял это фронтовым характером трибунала, суровостью военного времени. Ничего плохого о роли в этом Солженицына и думать не мог.

День, когда уже на свободе я увидел протоколы допроса Солженицына, был самым ужасным в моей жизни. Из них я узнал о себе то, что мне и во сне не снилось, что я с 1940 года систематически вел антисоветскую агитацию, что я вместе с Солженицыным пытался создать нелегальную организацию, разрабатывал планы насильственного изменения политики партии и государства… В первый момент я подумал, что это опять какой то “прием”. Но не только подпись была мне хорошо знакома, не оставлял сомнений и почерк, которым Солженицын собственноручно вносил дополнения и исправления в протоколы, каждый раз при этом расписываясь на полях.

Ужас мой возрос, когда я увидел в протоколе фамилии наших друзей, которые тоже назывались лицами с антисоветскими настроениями и потенциальными членами организации, – Кирилла Симоняна, его жены Лиды Ежерец (по мужу Симонян) и даже жены Александра – Натальи Алексеевны Решетовской.

На допросах всех их Солженицын характеризовал как матерых антисоветчиков, занимающихся этой деятельностью еще со студенческих лет. Более того – этот момент непроизвольно врезался мне в память – Солженицын сообщил следователю, что вербовал в свою организацию случайного попутчика в поезде, моряка по фамилии Власов и тот, мол, не только не отказался, но даже назвал фамилию своего приятеля, имеющего антисоветские настроения.

Для чего говорилось все это? Если мы с Солженицыным действительно болтали о политике, то при чем тут Симонян, Лида, Наташа! Для чего он рассказывал о совсем уж случайном знакомстве в поезде? Ответ на это до некоторой степени давал конец протокола первого допроса. Следователь упрекнул Солженицына, что тот не искренен и не хочет рассказывать все. Александр ответил, что хочет рассказать все, ничего не утаивает, но, возможно, кое-что забыл. И к следующему разу он постарается вспомнить.

И он вспомнил… Да, ведь тогда, в 1945 году, мне тоже советовали вспомнить “всё”, рекомендовали брать пример с Солженицына. Но что я мог вспомнить?! А Александр “вспомнил” и заслужил более мягкое отношение следствия и суда. Как иногда полезна хорошая память!»52

Потом Солженицын еще будет удивляться, что друзья отнесутся к его предательству, скажем так, с недоумением. Обращаясь к Симоняну, он, в частности, напишет: «Когда в 1956 я вернулся после лагеря, после ссылки, после рака – и от Лиды [Ежерец] узнал, что ты на меня в претензии: как это так, утопая, я обрызгал тебя на берегу»53.

Обрызгал… Это в том смысле, что пускай он, Солженицын, оказался стукачом и иудой, но ведь он и отсидел, а оговоренный им Симонян отделался легкой нервотрепкой. Ну, так, позвольте, Симонян не виноват в том, что оказался невиновным, сорри за нелепый каламбур.

Из всей несостоявшейся «антисоветской организации» помимо Солженицына реально пострадал лишь Виткевич. Остальные… не были даже допрошены.

Комментируя этот факт, Наталья Решетовская отмечает, что это как-то «не согласуется с “теорией” Солженицына, что достаточно было назвать имя человека с добавлением в его адрес любого, самого абсурдного обвинения, и тот оказывался в лагере». И продолжает: «Но, надеюсь, он не жалеет, что ошибся в безупречности своей теории и что мы остались на свободе»54.

Наталья Алексеевна была слишком хорошего мнения о своем муже, чуть не засадившем ее в тюрьму. Солженицын искренне жалел, что его друзей минула его нелегкая участь. Так, в конце 1960-х, обращаясь в «Архипелаге» к Кириллу Симоняну, уже известному хирургу, профессору медицины, Солженицын досадовал: «Ах, жаль, что тебя тогда не посадили!»55. Видите ли, тот посмел бросить ему, великому писателю, упрек в односторонней оценке жизни.

48

Цит. по: Ржезач Т. Спираль измены Солженицына. С. 80.

49

Бушин В.С. Александр Солженицын: Гений первого плевка. С. 107-108.

50

Солженицын А.И. Архипелаг Гулаг. МСС. Т. 5. С. 101.

51

Цит. по: Ржезач Т. Спираль измены Солженицына. С. 82.

52

Виткевич Н. «Меня предал Солженицын…» С. 140-141.

53

Солженицын А.И. Сквозь чад. С. 50.

54

Решетовская Н.А. В споре со временем. С. 72.

55

Солженицын А.И. Архипелаг Гулаг. МСС. Т. 5. С. 102.