Страница 1 из 4
Максим Кононенко
Буква "Ю" как "последняя вспышка русского национального сознания"
или Что хотел сказать Веничка
"Принеси запястья, ожерелья,
Шелк и бархат, жемчуг и алмазы
Я хочу одеться королевой,
Потому что мой король вернулся!"
В. Ер. "Москва - Петушки"
В первый раз я прочитал "Москва-Петушки" в 1988 году. Трудно описать те чувства, которые посетили меня после прочтения поэмы. Полный восторг? Наверное. А какие еще чувства могли возникнуть у восемнадцатилетнего человека в период всенародного употребления портвейна? Потом были еще прочтения - и каждый раз разные ощущения. То ощущение полного понимания всего написанного, то ощущение абсолютной бесполезности жизни, то ощущение какой-то неправдоподобной эрудированности автора, то ощущение его невероятного таланта смешить. Но всегда было принятие некоей мистики происходящего в поэме, казалось, что именно так все и должно быть.
Так случилось, что мне пришлось родиться на родине Венички, в Хибинах. Тот дом, где семья Ерофеевых жила до войны не сохранился [А говорят, что там не бомбили. Бомбили, и еще как. Одно из самых ярких воспоминаний моего детства - находка в диких притундровых лесах возле Апатитов сбитого английского самолета.], но я прекрасно знаю место, где он стоял. И я вполне могу предположить, что у человека, который провел свое детство в такой глуши появилось неискоренимое желание жить по-другому. Более того, мне кажется, что Хибины - это особая среда, в которой вырастают особые люди, поэтому я возьму на себя наглость иначе, нежели принято, взглянуть на личность Венички и на его "Великую Поэму".
Вообще-то существует два основных мнения о поэме.
Первое: "Москва-Петушки" - это великое произведение. Польский профессор Стравинский в предисловии к лондонскому изданию "Петушков" (на польском языке) сказал: "Книга свидетельствует о том, что это - последняя вспышка русского национального сознания перед тем, как окончательно погаснуть". Справедливости ради надо сказать, что Ерофеев отнюдь не гордился таким мнением. Или, например, радиоголос Тель-Авива говорил такую вещь сразу после того, как поэма попала на запад: "Кто бы ни скрывался под этим вычурным псевдонимом "Венедикт Ерофеев", ясно одно: писатель еврей". Что еще сказать? Да после этого - ничего.
Второе мнение: "Москва-Петушки" - безобразная апология алкоголя, глупость, недостойная не то что прочтения, но даже и упоминания. Я думаю, что к столь радикальному неприятию можно отнести и то мнение, что "М.-П." - это "Лишенная "политического нерва" исповедь российского алкоголика". Там же мы можем прочесть про "Редкостно высокий уровень авторской, художественной искренности и правдивости". Все это, очевидно, совсем не так.
В чем же дело? Что дает повод безусловно уважаемому Михаилу Эпштейну рассуждать о мифологичности самого персонажа Венички, о странной силе притяжения его "бессмертной" поэмы? Эпштейн сравнивает Ерофеева с Василием Блаженным [Сергей Чупринин, предисловие к первому русскому изданию "Петушков" в журнале "Трезвость и Культура" - 12 за 1988 год], считает, что главное в поэме - отсутствие какой бы то ни было энергии, антиэнтропия, неприемлемость подвига в любом его проявлении. Владимир Муравьев выводит целую теорию "противоиронии" в своем шутливом предисловии к самостоятельному изданию "М.-П." Ну ладно - Эпштейн, у него профессия такая, но Муравьев, ближайший друг Вени - зачем он пытается найти в поэме то, чего там, по-моему разумению, нет?
Давайте построим свою теорию.
Веня Ерофеев - младший ребенок в бедной семье работника железной дороги. Надо понимать, что такое была станция Апатиты (или станция Имандра, или станция Хибины) в конце тридцатых, чтобы представить себе всю возможную бедность этой семьи. Там и сейчас-то от грусти помереть можно, не то что шестьдесят лет назад. Отца посадили, мать работать в силу разных причин не могла и жила на деньги, которые выделялись детям. Не в силах так обременять детей, она оставляет их и уезжает. И в этих условиях Веня решает поступать в МГУ. Странно? Да, странно. С самого детства он отличался невероятной памятью, граничащей с феноменом. Сестра его Нина Фролова рассказывала, что он знал наизусть отрывной календарь, что висел на стене у них в доме - все 365 дней. Еще до школы знал. Его родные развлекали гостей: "Веня, а когда будет восход солнца 16 марта?", "Веня, а что написано на обратной стороне листика за 28 августа?" Процент ошибок в его ответах был равен нулю. Никто в семье не знал, когда Веня научился читать. Просто он стал читать и все. И с самого детства в нем проснулась почти неограниченная страсть к независимости. Он, например, не хотел в школе приняться в октябрята. Вы можете себе представить, что отказываетесь приняться в октябрята? А он отказался. Когда учительница удивленно спросила его, почему он не хочет, когда все хотят - он сказал, что не желает быть как все. Так и не был ни октябренком, ни пионером, ни комсомольцем. Это в сороковые-то годы и при сидящем отце! Может, в связи с уникальной памятью, может, еще почему в нем открылась страсть к чисто энциклопедическому накоплению знаний. Ольга Седакова*рассказывала, что он вел дневник грибника - где, когда и сколько грибов он собрал. Он знал день появления первых медуниц и первых желтых листьев, даты прилетов и отлетов птиц. Друзья, зная его такую страсть в шутку подарили ему школьный дневник наблюдений за природой - и Веня старательно его заполнял каждый день, отмечал температуры и состояния солнца, время восхода и заката. А как вы отнесетесь к его знанию нормальных температур диких и домашних животных?
Чего он хочет? Достичь? Не думаю. Просто ему интересно. Представьте себе: шестидесятые, свобода, Вознесенские с Евтушенками - все так просто, только о руку протяни и бери. При его-то уме и знаниях! Но он не стал брать. Почему? Алкоголизм? Или просто понимал, что никому его эта эрудиция не нужна? А нужны Евтушенки с Вознесенскими. Да и что это за сюжет - едет пьяница в электричке? Но ведь написал же он "Петушки"! И поэма стала мифической, стала своеобразным эпосом эпохи, да и сам Веничка - для многих персонаж более мифический, нежели реальный.