Страница 16 из 120
И еще пришло на память: как-то во время осенних маневров у советско-германской демаркационной линии, скосив глаза на Юрия Крупнова, прибывшего в подшефную Волжскую дивизию, крикнул боевито, грозя одетому тучами Западу: "Есть чем и есть кому бить врага!"
"Но ведь действительно было и есть кому и каким ключом отвинтить башку фашистам. Что же случилось, родные мои? Не черная же немочь сковала по рукам и ногам, не заспали же мы ум, не обронили ненароком гордость. Где же, на каком ответственнейшем повороте я непростительно зазевался, ослабел душой? Господи помоги мне!" - по давней детской привычке воскликнул про себя Данила.
"Бить надо тебя, Данилка, сукин ты сын, да обивки в тебя же затолкать!" - выругал он себя словами своего отца.
А за спиной звучала все та же простенькая, одноцветная, как шинель, песенка:
...Ведет нас в бой Данила Чоборцов...
Но теперь эта песня оживила в памяти штурм моста через Волгу, свист ветра в стальных сухожилиях ферм. Молодой, сильный, он бежал впереди красноармейцев со знаменем, лишь изредка поглядывая вниз на коричнево-пенистую коловерть у каменных опор моста...
Слезы высочились из прижмуренных глаз, щекотно сбежали по щекам. Сжав зубы до скрипа, Данила унял себя, встал, застегнул китель.
"Сам пойду со знаменем! Это все, что я смогу еще сделать как боец. Как генерал я, кажется, кончился вместе с гибелью моей армии".
Холодов кашлянул.
- Отдыхай, - сказал ему Чоборцов и, заметив его колебание, добавил: Я велю!
Холодов лег затылком на полевую сумку.
Смежив полусонно глаза, он как бы удержал в памяти пламя спички, которую только что зажег генерал... Красно от облитого осенним румянцем вишняка на берегу реки. Близко подступили к нему глаза матери. "Я твоя судьба", - с каким-то пугающим значением сказала она тихим голосом и заплакала. Холодов проснулся.
В обрубковатых пальцах генерала догорела спичка, пустив белесую паутинку дыма.
"И что он переводит спички?" - с неожиданной угнетающей заботой подумал Холодов, не подозревая, что, пока он виделся во сне с матерью, генерал сжег за это время всего одну спичку.
Чоборцов сидел на снарядном ящике. Несколько штабных офицеров окружало его.
- В таком случае исполним последний солдатский долг, - услыхал Холодов голос Чоборцова. И опять, как бывало до этого сна, взяла Валентина в руки сильная, заставляющая о себе думать жизнь.
"Это черта взлета или смерти. Мой момент, моя грань. Мой взлет или провал", - решил Холодов.
- Вырвемся или погибнем, этот вопрос теперь уже для нас не столь важный, - возражал кому-то генерал спокойно, с грустной лаской глядя на стоявших перед ним командиров.
Холодову показалась неотвратимой гибель красноармейцев и генерала. Трезвый ум тут же отчетливо представил злое торжество врага, шагающего по их телам.
- Да. Я сам поведу вас в атаку, - повторил генерал еще спокойнее, вставая со снарядного ящика.
Тугое загорелое лицо Холодова замкнулось в печальном высокомерии, глаза горели диковато-скорбной гордостью. Он презирал окружающих генерала офицеров за то, что они не возражали Чоборцову. И когда генерал остался один (охрана стояла в стороне). Холодов, затоптав каблуком папиросу, попросил разрешения сказать.
Чоборцов оглянулся:
- Говори, Валя.
- Разрешите мне, а не мне, так любому другому командиру организовать бой. Вы должны выйти из окружения, заново создать армию. - Никогда Холодов не говорил со своим Данилой Матвеевичем так горячо и таким тоном. И тон этот удивил и остановил Чоборцова. Но лишь на секунду.
- Я командующий пока, - сказал Чоборцов с усмешкой над собой.
Холодов, чувствуя его колебание, продолжал еще настойчивее:
- Ведь им лестно убить или взять командующего. Не давайте врагу повода к злорадству, пощадите наше самолюбие.
Чоборцов попросил водки. Холодов налил из своей баклажки в алюминиевый стакан. Генерал растер водкой грудь, шею, руки, а остаток выплеснул на ствол сосны.
- Кому передадите командование этим... этим отрядом в случае вашей смерти? - Холодов просто и четко выговорил слово "смерть".
Чоборцов удивленно поднял брови, пальцы левой руки застыли около уса. Задумался, как будто до сих пор, готовя себя к войне, говоря о необходимости умереть, он в то же время не допускал мысли о своей смерти. Внутренне отшатнулся от внезапно подступивших к нему потемок.
- Не торопись в генералы. Я еще живой.
- Вы не так меня поняли, Данила Матвеевич.
- Валя, я все понимаю. Не пропадем. А коли что... Прощай пока.
Генерал положил на его плечо руку, сказал тихо и устало:
- Советской власти я начал служить в Волжской дивизии, пусть в ее батальоне и закончу... Судьбу не выбирают, судьба - не невеста. Помни: мы, земляки Ильича, будем достойны его.
Скулы Холодова заострились, нерусские глаза горели, и показалось Чоборцову, что резче проступили на этом лице черты покойной матери Валентина - Айши, литовской татарки.
- Скоро и мы перевалим со щеки на щеку этого фон Флюгу. Затрясется и твоя моторизованная душа, немец!
...На этот раз неприятель изменил своему обычаю - не воевать ночью. Со всех сторон вспыхивали немецкие ракеты. Узнав от пленных, будто вместе с окруженной группой русских находится командующий армией, пустили автоматчиков прочесать лес. В траве и меж стволов деревьев трепетали язычки пламени, трассирующие пули прошивали мглу.
Одновременно в нескольких местах немцы подожгли поле пшеницы. За низкими полудужьями волнисто бегущего пламени дыбилось зарево над деревней Титочи, через которую решили прорываться окружавшие Чоборцова люди.
Артиллеристы, выкатив на руках пушку, открыли огонь по окраине. Под прикрытием единственного танка Т-34 пехотинцы, спотыкаясь на бороздах, бежали через горевшее поле. Трепетно метались над красноватыми волнами хлебов перепелки, падали, сложив подпаленные крылья.
Чоборцов шел вместе со всеми, ускоряя шаг. В одной руке он держал пистолет, в другой - гранату. Жаркий пот стекал по груди под расстегнутым кителем, карманы которого были оттянуты гранатами. Поправив фуражку чуть набок по давней кавалерийской привычке, он бежал расчетливо, чтобы не загорелось дыхание. Бежавший рядом адъютант подхватил его под руку, когда Чоборцов споткнулся на борозде.