Страница 9 из 14
– А что за сокровища и кто такой Кучум? – раздался писклявый голос Вити Сомова. Его тут же обсмеяли.
– Вечно считаешь ворон на уроках, – вздохнула Лада. – И зачем ты в школу ходишь, если все равно ничего не слушаешь?
– Хан Кучум правил в Сибири, а потом пришел Ермак и стал воевать с ним, – объяснил Неупокоев. – Ермак был убит в бою, но его воины гоняли хана по степям и лесам еще долгие годы, и тот, чтоб не таскать за собой сокровища и не растерять их по дороге, запрятал их в сибирских землях неизвестно где.
– И что, богатые у него были сокровища? – спросил Витя, удивив Ладу несвойственным ему любопытством к историческим фактам.
– Точной оценки его казны нет, но есть сведения о таких драгоценных изделиях, как трон на львиных лапах, отлитый из золота, алмаз чистейшей воды величиной с голову новорожденного ребенка, а уж золотых и серебряных блюд, перстней с изумрудами и рубинами у него было несметное количество, – сообщила Лада.
– Это круто, – кивнул Витя.
– Жаль, что убили Кучума, не узнав, где сокровища! – добавил Неупокоев, и тут прозвенел звонок. Все мгновенно сорвались с места, устроили, как обычно, в дверях давку, и через минуту класс опустел. Тотчас голоса учеников донеслись с улицы, врываясь в открытое окно. Урок истории был последним, и все двадцать пять подростков вихрем вырвались на волю, оглашая школьный двор радостными возгласами, девичьим визгом и деланно грубым мальчишечьим хохотом, больше похожим на лошадиное ржание. И топали они также звучно. Подростки. Такие юные. Полные задора и радости. Лада вспомнила свое детство. Тогда у нее не было ни единого повода для веселья. Сдавленная тисками непрерывного страха, она не смела даже громко разговаривать, боясь, что ЭТО обратит вдруг на нее свой губительный взор. ЭТО было повсюду в той деревне, где прошло ее детство. Все знали об ЭТОМ и боялись. Умирали от ужаса в ожидании своей очереди, которая неумолимо приближалась с очередным исчезнувшим жителем. Кто мог, уехали в город или в соседние села. Но большинство были не в состоянии купить себе другое жилье, а продать свой дом в таком захолустье было невозможно даже за копейки. Деревня вымирала.
В сельской местности населенные пункты пустели повсюду. Это было тенденцией времени. Города росли с каждым годом, а деревни исчезали одна за другой, и хотя это было грустно, но не было в том ничего ужасного. Люди просто уезжали в поисках лучшей жизни. С Камышовкой все было не так. Она вымирала в прямом смысле слова. Гибла, сжираемая ЭТИМ медленно, но неумолимо, по три-пять жителей за год. И хотя никто никогда не видел трупов или костей исчезнувших, все знали, что те мертвы. ЭТО заглянуло в каждый деревенский дом, оставив после визита горечь утраты и обжигающий пуще лютого мороза страх, лишающий разума. Об ЭТОМ Лада не рассказывала своим ученикам. Лишь позабавила их страшилкой о водяном. На самом деле все было гораздо хуже, чем водяной, сидящий в омуте. Покинув деревню в пятнадцатилетнем возрасте, она никогда и никому не рассказывала о своих настоящих страхах. Кто бы поверил ей? В то время сочли бы, что у нее богатая фантазия, как у многих бывает в юности. А если заявить о таком сейчас, когда исполнилось двадцать восемь, решат, что ей необходимо лечение у психиатра, и, скорее всего, отстранят от работы учителем. Поэтому даже ее родная тетя, которая увезла ее после того, как Лада осталась сиротой, ничего не знала о том, что творилось в деревне.
Тетя и мать Лады были сестрами и родились в городе, но мать, повзрослев, вышла замуж за деревенского. Познакомилась во время выездов на полевые работы. Тогда студентов посылали в помощь колхозникам, убирать урожай. И встретив свою судьбу на картофельном поле, мать вышла замуж и осталась в Камышовке, несмотря на родительские уговоры вернуться в город вместе с мужем. Муж, отец Лады, хотел быть хозяином в своем доме. В то время Камышовка была еще многолюдной и зажиточной, а исчезновения людей считались несчастными случаями. И если поговаривали о нечистой силе, то отец Лады тогда над такими слухами лишь посмеивался. Считал досужим вымыслом суеверных стариков. Сам не верил ни в бога, ни в черта, как и положено было настоящему советскому человеку. Он был молод и полон мечтами о крепкой деревенской многодетной семье. Детей у них с матерью родилось пятеро. Лада была последней. И единственной, оставшейся в живых. Старшего брата Тимофея она не помнила. Он исчез, когда ей было три года. Образ второго брата, Елисея, был смутным, еле уловимым. Зато Лада запомнила, как душераздирающе рыдала мама. Тогда она не поняла, что случилось. Но с тех пор Елисей дома больше не появлялся.
Несколько лет прошло, Лада пошла в школу. В соседнее село через лес шли гурьбой. Она и две старшие сестры старались не отставать от остальных, помня строгий наказ родителей. Иногда это было непросто. Лес манил то ягодной полянкой, то семейкой крепких подберезовиков, то пестрыми цветами, выглядывавшими из травы неподалеку. Ладе хотелось добраться до лесных даров, но она не смела и шагу шагнуть в сторону. «Не вздумайте отойти, не то лесные буки вас сразу заберут!» – пугала мать. Кто такие эти буки, она объяснять не хотела. И каждый раз всю дорогу Ладе чудились ужасные страшилища, выглядывающие из переплетения ветвей, нависающих сверху, из кустов шиповника, густо разросшихся между сосен, из-за черных, будто сажей испачканных, стволов. Иногда казалось ей, что в темных дуплах светятся чьи-то злые глаза, следящие за ними.
Однажды после ночного ливня дорога превратилась в жидкое месиво, идти по ней было невозможно. Вдоль нее росли колючие кусты, и детям пришлось углубиться в лес, темный и густой, с торчащими острыми пнями и поваленными бурей деревьями. Было ветрено, и сосны скрипели, покачиваясь, отчего казалось, что пространство вокруг наполнено жалобными стонами. В то утро исчезла одна из сестер Лады, Ксения. Как это случилось, никто сказать не мог. Она все время была где-то рядом, но когда пришли к опушке, за которой начиналось зеленое поле, ее уже с ними не было. Она будто растаяла. Ни испуганных криков, ни звуков борьбы, ничего. Ее унесли буки, решила Лада. Наверное, забрали в дупло или затащили в нору, вырытую под старым пнем, и съели там. Все потому, что шли они не по дороге, а лесом, что было категорически запрещено.
Когда Лада и другая сестра, Маша, вернулись домой без Ксении, они даже сказать ничего не успели. По их растерянным испуганным лицам родители все поняли сразу. Отец рухнул на пол, как бревно, и побелел. Он умер мгновенно, как выяснилось, от сердечного приступа. Его похоронили на местном кладбище за старой заброшенной церковью. Могил там было мало. Своей смертью в Камышовке умирали редко. Мать, выплакав все слезы и охрипнув от рыданий, слегла. Перестала есть. Все время смотрела в стену и бормотала что-то невнятное. Все хозяйство легло на плечи девочек. Ладе тогда уже исполнилось одиннадцать, Маша была старше на два года. Ох, и тяжко им пришлось! Поначалу соседи приходили помочь, но потом перестали. У всех свои дела и заботы, на чужое хозяйство нет ни сил, ни времени. Маша самое трудное взяла на себя – хлев, курятник и огород. А Лада хлопотала по дому и присматривала за больной матерью, бормочущей не переставая жуткую несусветицу, от которой волосы вставали дыбом. «Старый упырь, жрет и жрет, утробу набивает, насытиться не может. Кровь пьет человечью, кости грызет, мясо жует. Сожрал всех моих деток, ручки-ножки объел, и не подавился. Чтобы скрючило его, чтобы язвами продырявило, чтоб брюхо его бездонное разорвало, чтоб внутренности его сгнили, чтоб мучился он веки вечные и покоя не знал…». Лада как-то рассказала об услышанном Маше, но та лишь отмахнулась. «Из ума она выжила, не видишь разве?» Но Ладе казалось, что мать говорит о каком-то человеке, которого знает. Спрашивать было бесполезно, та ее будто не слышала. Лишь твердила одно и то же: «Кровь пьет, мясо жует, кости глодает… Изыди, лютый, изыди…» Лада старалась не слушать ее бред. Но с каждым днем поведение матери ужасало ее все больше. Тихий ропот сменился криками: «Прочь, изверг! Не трожь мя! Пшел вон из дома, кровопивец!» При этом она исступленно махала руками в воздухе, будто хотела ударить кого-то. Теперь и подходить-то к матери было страшно. Однажды, дождавшись затишья, Лада приблизилась к кровати с тарелкой щей, чтобы накормить ее, и та вдруг ударила в миску кулаком так, что брызги по всей спальне разлетелись. Лада отпрянула и залилась слезами, не зная, что делать. Лучше б уж навоз в коровнике чистила да огород вскапывала, чем видеть, что с матерью творится. Та лишь к ночи затихала, когда Маша, уработавшись, возвращалась в дом. Лада жаловалась ей, но сестра отмахивалась: «Перестань. Делай, что должна. Мать о тебе заботилась, а ты что же, отлынивать вздумала? Мне и так трудно, без твоего нытья. Вот, глянь, какие мозоли надулись. Дрова колола, землю копала, воду таскала. А ты сидишь в доме, не утруждаешься, еще и недовольна». «Но мне страшно, Маша», – сквозь слезы шептала Лада, зная, что та уже не слушает ее. И все продолжалось по-прежнему. Но внезапно закончилось одной из летних ночей, пугающих тягостной мертвой тишиной.