Страница 80 из 85
Выслушав речь коменданта, мы отправились на склад, где я получил арестантскую робу в полоску и пару башмаков на деревянной подошве, а затем в парикмахерской меня обрили наголо. Нам дали также одеяла, отчего настроение несколько улучшилось - все-таки здесь не придется всю ночь дрожать от холода, как в "Колумбия-Хаус". Меня определили в барак для арийцев, и я поблагодарил Господа, что не родился евреем: в нашем бараке было сто пятьдесят человек, а в бараке для евреев - в три раза больше.
Воистину всегда находится кто-то, кому еще хуже, чем тебе. Хуже всех в Дахау приходилось евреям, хотя их здесь было не так уж много. Их единственное преимущество заключалось в том, что спасение в лице смерти приходило к ним чаще, чем к другим: в бараке для арийцев каждую ночь умирал один заключенный, а в еврейском бараке - семь или восемь. Для евреев Дахау воплощал ад.
Среди заключенных можно было найти представителей всех враждебных нацизму социальных групп, а также тех, кого сами нацисты определили как врага номер один. В Дахау везли социал-демократов, коммунистов, профсоюзных лидеров, судей, адвокатов, врачей, школьных учителей и армейских офицеров. Среди заключенных встречались солдаты испанской республиканской армии и свидетели Иеговы, масоны и гомосексуалисты, католические священники и цыгане, спириты и бродяги, воры и убийцы. Население лагеря составляли уроженцы Германии, за исключением нескольких русских и членов бывшего кабинета министров Австрии. Однажды мне пришлось познакомиться с одним евреем, который, кроме того, был гомосексуалистом, но этого ему оказалось мало, так что он еще вступил в ряды КПГ, у него на робе фигурировал набор из трех треугольников. Это называется - везет, как утопленнику.
* * *
Дважды в день нас собирали на Аппельплац, и после переклички провинившиеся за день подвергались порке, которую здесь называли "подарком от Гинденбурга". Мужчины и женщины, привязанные к плахе, получали обычно двадцать пять ударов по голой заднице. Некоторые на моих глазах при этом испражнялись. Поначалу я испытывал за них стыд, но потом мне объяснили, что таким способом отвлекают внимание палача.
Эти ежедневные переклички позволяли мне видеть заключенных, и в первую очередь я обращал внимание на тех, у кого не было ничего общего с Мучманом так что через месяц из числа подозреваемых можно было исключить около трехсот человек.
На зрительную память я не жалуюсь: если я увижу человека, уже никогда не забуду. Это обязательное качество для полицейского, и может быть, потому я и пошел работать в полицию. Теперь от этого зависела моя жизнь. Но дело осложнялось, поскольку в лагерь постоянно прибывало пополнение. Я оказался в роли Геракла, расчищающего авгиевы конюшни.
* * *
Как можно описать то, что не поддается описанию? Как можно говорить вслух о том, что заставляет тебя неметь от ужаса? Здесь были люди куда красноречивей меня, у которых тоже не нашлось слов. Стыд - причина этого молчания, стыд. Потому что в этой системе и невинные виноваты. Люди, лишенные всех человеческих прав, превращаются в животных. Голодный крадет у голодного. Все мысли, все поступки подчинены одной цели - выжить. Сверхзадача такого лагеря - непосильной работой сломить заключенных, а смерть - это всего лишь нежелательный побочный эффект. Но выжить можно только за счет других: ты оказываешься на миг в относительной безопасности, если в это время убивают или бьют кого-то другого: Если твой сосед по койке умирал во сне, ты несколько дней скрывал это, чтобы забирать себе его пайку. Чтобы выжил человек, нужно было, чтобы умерла часть его души.
Вскоре после прибытия в Дахау меня назначили руководителем бригады евреев, строивших мастерскую в северо-западной части лагеря. На стройку, до которой было метров пятьсот - шестьсот, заключенные катили тридцатикилограммовые тачки, груженные камнем. Камень загружали в карьере и толкали тачку вверх по склону. Надо сказать, что эсэсовец не обязательно чудовище, были и такие, что делали заключенным небольшие поблажки, поскольку сами занимались бизнесом на стороне и нуждались в рабочей силе. В лагере сидели люди самых различных специальностей, и охранники, которые использовали их труд в своих личных интересах, не стремились загнать человека до смерти.
Но эсэсовцы, которые курировали строительство мастерской, - вот это были настоящие звери. Баварские крестьяне, в прошлом знававшие и безработицу и нужду, они издевались над заключенными без той утонченности, которая была свойственна их городским собратьям в "Колумбия-Хаус", но с тем же результатом.
У меня была легкая работа: как бригадиру, мне не нужно было таскать тяжелые тачки, тогда как мои рабочие надрывались в самом прямом смысле слова. Эсэсовцы специально назначали совершенно немыслимые сроки сооружения фундамента или стен, и в случае нарушения сроков заключенные лишались пищи и воды. Тех, кто падал от усталости, пристреливали на месте.
Поначалу я решил работать наравне со всеми, что позабавило охранников. Однако скоро я понял, что никому легче от этого не становится. Один из эсэсовцев не стал со мной церемониться:
- Ты что, симпатизируешь евреям? Никто же от тебя не требует, чтобы ты с ними тачку катал. Чего ты суетишься?
Я как-то растерялся и не знал, что ответить. Я замялся.
- Ты не понимаешь, как они устают. Потому-то мне и приходится им помогать.
Он не сразу даже понял, о чем я говорю, а когда до него дошло, рассмеялся мне в лицо:
- Ну, тогда тебя здесь и похоронят.
Вскоре я почувствовал, что он был прав - эта работа способна свести в могилу. Я не стал таскать тачки, но, чтобы частично хотя бы избавиться от чувства стыда перед евреями из моей бригады, я помог однажды заключенному, когда тот упал без сил. Я прикрыл его двумя пустыми тачками, и он отлежался, а потом снова включился в работу. С тех пор я помогал всем, кто падал, хотя знал, что, если эсэсовцы это заметят, порки не избежать - ведь меня предупреждали, что в Дахау доносчики повсюду. По иронии судьбы, в конечном счете я и сам попал сюда для того, чтобы донести.
Настал день, и меня засекли, когда я пытался помочь очередному заключенному, потерявшему сознание, и мне пришлось признаться. Я попался и был приговорен к двадцати пяти ударам.