Страница 6 из 15
Вадье совсем не прельщают беседы с хорошенькой женщиной. Ответа Жозефина не получит. Зато ровно через сорок четыре дня вместе с коллегами из Комитета общественной безопасности Вадье отдаст приказ об аресте Александра де Богарне.
Очевидно, послание, подписанное Жозефиной и написанное ее рукой, редактировалось не ею. Судя по стилю, к письму приложила руку тетя Фанни.
Мария Франсуаза дождется освобождения только 6 октября 1794 года.
Пока же Александр, вернувшийся из Рейнской армии, удалился в департамент Шер и Луары, в родовое поместье.
Несмотря на многочисленные свидетельства гражданской доблести, в том числе и подтвержденные документально, Богарне все еще был под подозрением. Поток доносов не иссякал. Наконец последовал приказ об аресте:
«Комитет
Национального конвента
общественной безопасности и надзора.
12 вантоза II года Французской Республики[2],
единой и нераздельной.
Комитет общественной безопасности постановляет, что Богарне, бывший главнокомандующий Рейнской армией, а в настоящее время мэр Роморантенской коммуны, подлежит аресту и помещению в Парижский арестный дом. Бумаги его должны быть опечатаны, за исключением тех, кои признают подозрительными.
Поручается гражданину Сирожану, комиссару Комитета, взять с собой для исполнения вышеизложенных предписаний двух членов надзирательного Комитета названной коммуны, уполномочивая их требовать для этого всевозможного содействия властей.
Представители народа,
члены Комитета общественной безопасности:
Вадье, Жало, Луи (с Нижнего Рейна), Леба, Давид, Дюбарран».
Александру ставили в вину, будто бездействие его армии вызвало падение Майнца. А в обвинительной речи Богарне приписали сообщничество в других изменах. В те дни гильотинировали и за гораздо меньшие прегрешения.
Пятого термидора (23 июля) Александр предстает перед революционным трибуналом. Жатва дня – сорок девять осужденных. Примечательны слова одного из них: «Здесь так же, как в Национальной гвардии, где можно было вместо себя выставить другого».
Из 49 осужденных 46 в тот же день усадили в повозки Сансона и в отблеске вечерней зари отвезены к Барьеру низверженного трона.
Последние минуты Богарне не ознаменовались ничем. Это была смерть среди смертей товарищей по несчастью.
Голова Александра смешалась с прочими залитыми кровью головами, сваленными в тележке палача.
На исходе дня, когда совершилась гекатомба, Богарне под стон тисовых деревьев был погребен в общей могиле за мрачными замшелыми стенами монастыря Пиктус. Останки Александра, первого мужа ее величества императрицы Франции, покоятся там до сих пор, разделяя вечность с останками монахов.
Жозефина под подозрением
Тюрьма, устроенная в Кармелитском монастыре, во времена Террора была едва ли не худшей из тюрем Республики. С узниками там обращались ужасно. Ужас, казалось, был разлит в пространстве. Даже все еще хорошенькие лица узниц, в избытке встречавшиеся там, неспособны были скрасить этот ад.
Одна человеческая трагедия сменяла другую, и кровь убитых, оставляя следы на стенах, запекалась слоями.
Сырость в казематах была такая, что заключенным по утрам приходилось выжимать платье. От смрада невозможно было спрятаться, как и от гадких насекомых…
Только представьте: с залитых солнцем и напоенных волшебными ароматами счастливых островов попасть в этот погреб, в эту клоаку, в этот гнойник! Вся жизнь Жозефины состояла из подобных контрастов…
Жозефина оказалась в тюрьме по приказу тюильрийской секции революционного Комитета:
«Консьерж арестного дома Кармелитов примет гражданку Богарне, жену генерала, заподозренную на основании закона от 17 сентября с.г., для содержания ее там впредь до изменения приказа в целях общественной безопасности.
Дан в Комитете 2 флореаля II года Республики[3]
единой и нераздельной.
Пито, Гаррик, Моро, Лакомб, Годи, Луи-Франсуа Шарве, Дорнет».
Александр, заключенный в эту же тюрьму, провел там до дня прибытия Жозефины полтора месяца. Виделись ли они? А если виделись, то вспомнили ли перед лицом смерти былые наслаждения страсти?
Несмотря на то, что в тюрьме женщины были отделены от мужчин, свидания Александра и Жозефины исключить нельзя. Возможно, гражданин Роблятр, консьерж тюрьмы, с пониманием относился к такому аргументу, как деньги…
Что касается Жозефины и ее мужа, то имеется более, нежели предположение (впрочем, менее, чем доказательство), – прощальное письмо приговоренного. Накануне смерти Александр пишет Жозефине из Консьержери, куда был переведен для допроса. Сравните это письмо с письмом, присланным с Мартиники ровно за одиннадцать лет и пятнадцать дней до того.
«4 термидора II года Французской Республики[4],
единой и нераздельной.
Все признаки чего-то вроде допроса, произведенного сегодня большому числу заключенных, указывают на то, что я – жертва злодейской клеветы нескольких аристократов, так называемых патриотов этого дома. Предчувствие, что эта адская махинация будет преследовать меня и в революционном трибунале, не оставляет никакой надежды ни увидать тебя, мой друг, ни обнять милых детей.
Не буду говорить тебе о моем сожалении: моя нежная любовь к вам, братская привязанность, соединяющая меня с тобой, не допустят с твоей стороны никаких сомнений относительно чувства, с которым я уйду из жизни при таких обстоятельствах. Мне равно жаль расстаться с любимой мной родиной, за которую я бы желал тысячу раз отдать жизнь, как жаль и того, что я не только не смогу более служить ей, но что она, видя мое исчезновение со своей груди, будет предполагать во мне дурного гражданина.
Эта душераздирающая мысль не дозволяет мне не поручить тебе заботиться о моей памяти. Старайся ее реабилитировать, доказывая, что жизнь, целиком посвященная служению своей стране и тому, чтобы доставить торжество свободе и равенству, должна в глазах народа уничтожить гнусных клеветников, набранных преимущественно из числа людей подозрительных.
Эта работа должна быть отсрочена, потому что во время революционных бурь великий народ, сражающийся, чтобы сорвать с себя оковы, должен проникнуться справедливым недоверием. Только потом он начнет больше бояться наказать невинного, чем оправдать виновного.
Я умру с тем спокойствием, которое, однако, позволяет чувствовать самые нежные привязанности, и с тем мужеством, которое характеризует человека свободного, совесть чистую и душу честную, более всего стремящуюся в своих желаниях к преуспеянию Республики.
Прощай, мой друг, пусть тебя утешают мои дети, и ты утешай их, просвещая. И в особенности научи их тому, что силой добродетелей и доблестей гражданских должны они изгладить воспоминание о моей казни и напомнить национальной признательности о моих заслугах.
Прощай, ты знаешь, кого я люблю, будь их утешительницей и своими стараниями продли мою жизнь в их сердцах.
Прощай, в последний раз в жизни прижимаю к сердцу тебя и милых моих детей…»
Как ответила Жозефина на это письмо? Скоро увидите. А что она сделала для восстановления поруганной и оскорбленной памяти Богарне? Ничего. Она ли напоминает в VII году, что гильотинированный был доведен до эшафота клеветой? Нет. Благодаря ли ей украсил бюст Богарне главную лестницу Люксембургского дворца в консервативном Сенате во время Империи? Нет.
Что же из этого следует? Она жила, как многие, как все. Она и любила так же.
2
2 марта 1794 г.
3
21 апреля 1794 г.
4
22 июля 1794 г.