Последнее искушение Христа

-- Я не могу объяснить тебе этого, брат мой Иуда, прости, -- сокрушенно ответил юноша. -- Не могу...

Кузнец занял другое место, чтобы разглядеть в темноте лицо юноши, хищно взглянул на него, затем медленно отошел и снова оперся о стену.

"Не понимаю, что это за человек, -- подумал он. -- Демон или Бог ведет его? Уверенно ведет, будь он проклят!.. Он не сопротивляется, но это и есть.самое сильное сопротивление. Не могу я резать агнцев. Людей могу, а агнцев нет..."

-- Трус презренный! -- взорвался Иуда. -- Чтоб ты пропал! Тебя бьют по одной щеке, а ты сразу же подставляешь другую?! Видишь нож и сразу же подставляешь горло?! Да мужчина брезгует даже подойти к тебе!

-- Бог не брезгует, -- тихо прошептал Сын Марии. Кузнец растерянно вертел нож в руке. На какое-то мгновение ему показалось, что в темноте вокруг склоненной головы юноши дрожит свет. Ладони Иуды разжались. Ему стало страшно.

-- Умом я не вышел, -- сказал Иуда. -- Но ты говори, я пойму. Кто ты? Чего тебе нужно? Откуда ты пришел? Что это за сказки кружат вокруг тебя: расцветший посох, молнии, обмороки, в которые ты падаешь на ходу, голоса, которые будто бы слышатся тебе в темноте? Скажи, что есть твоя тайна?

-- Страдание, брат мой Иуда.

-- За кого? За кого ты страдаешь? За собственное злополучие и бедность? А может, ты страдаешь за Израиль? Скажи! За Израиль? Скажи мне это, слышишь?! Это, и ничего другого: страдание за Израиль снедает тебя?

-- Страдание за человека, брат мой Иуда.

-- Оставь людей! И эллины, которые столько лет терзали нас, тоже люди -- будь они прокляты! И римляне, которые терзают нас еще и сегодня и оскверняют Храм и Бога нашего, тоже люди! Что тебе до них? Взгляни на Израиль и если страдаешь, то страдай за Израиль, а все прочие -- да будь они прокляты!

-- Я и за шакалов страдаю, и за воробьев, брат мой Иуда. И за травку.

--- Ото! -- засмеялся рыжебородый. -- И за муравьев?

-- И за муравьев. Они ведь тоже Божьи. Когда я склоняюсь над муравьем, в его черном блестящем глазу вижу лик Божий.

-- А если ты склонишься над моим лицом, Сыне Плотника?

-- И там, совсем глубоко, я увижу лик Божий.

-- А смерти ты не боишься?

-- Что мне бояться ее, брат мой Иуда? Смерть есть дверь не затворяющаяся, но отворяющаяся. Она отворяется, и ты входишь.

-- Куда?

-- В лоно Божье.

Иуда раздраженно фыркнул. "Этого не возьмешь,-- подумал он. -- Этого не возьмешь, потому что он не боится смерти..." Подперев подбородок ладонью, он смотрел на Сына Марии, напряженно пытаясь найти решение.

-- Если я не убью тебя, -- сказал он наконец, -- что ты будешь делать?

-- Не знаю. То, что Бог решит. Возможно, буду говорить с людьми.

-- И что же ты им скажешь?

-- Откуда мне знать, брат мой Иуда? Я отверзну уста, а говорить будет Бог.

Свет вокруг головы юноши все усиливался, его изможденное печальное Лицо сияло, а большие черные глаза манили к себе Иуду невыразимой нежностью. Рыжебородый в замешательстве опустил глаза. "Если бы я был уверен в том, что он пойдет говорить, возбуждая сердца и призывая Израиль устремиться против римлян, то не стал бы убивать его".

-- Что же ты медлишь, брат Иуда? -- спросил юноша. -- Разве не послал тебя Бог убить меня? Или, может быть, воля Его иная, и ты в неведении смотришь на меня, пытаясь постичь ее? Я готов к смерти и готов к жизни. Решай же.

-- Не торопись, -- грубо ответил Иуда. -- Ночь длинна, и времени у нас достаточно. Иуда немного помолчал, а затем раздраженно крикнул:

-- С тобой невозможно разговаривать! Ты кого угодно из терпения выведешь! Я тебе об одном, а ты мне -- о другом. Подступиться к тебе невозможно. Пока я не увидел и не услышал тебя, в мыслях моих и в сердце моем не было никаких сомнений... Оставь меня в покое! Повернись и спи! Я хочу остаться один, разобраться во всем, а затем посмотрю, что делать.

С этими словами Иуда, ворча, повернулся к стене.

Сын Марин вытянулся на подстилке и смиренно скрестил руки на груди.

"Все будет так, как Бог пожелает", -- подумал он и доверчиво закрыл глаза.

Из расселины в возвышавшейся напротив скале вылетела сова. У видев, что вихрь Божий миновал, она стала сновать туда и сюда и нежно заухала, призывая своего супруга. "Бог ушел, -- кричала она. -- Нам опять ничего больше не угрожает, дорогой, иди ко мне!"

Окошко под потолком кельи наполнилось звездами. Сын Марии открыл глаза, радостно взглянул на звезды, которые медленно покачивались и исчезали. Новые звезды восходили в небе. Так шло время.

Иуда ерзал, сидя, все так же скрестив ноги, на соломенной подстилке, глубоко дышал, что-то бормотал, время от времени вставал, подходил к двери и снова возвращался на место. Сын Марии ожидал, наблюдая за ним из-под ресниц. "Все будет так, как Бог пожелает", -- думал он, ожидая. Так шло время.

По соседству, в хлеву, испуганно фыркнула верблюдица: должно быть, ей привиделся во сне волк или лев. Новые звезды -- крупные, яростные, выстроившись боевыми рядами, восходили с востока.

И вдруг среди кромешной еще тьмы закричал петух. Иуда вскочил на ноги, одним прыжком очутился у двери, резко распахнул ее и снова закрыл. Было слышно, как он тяжело шагает по плитам.

Тогда Сын Марии повернулся и увидел, что в дальнем углу стоит во мраке его неусыпная верная спутница.

-- Прости, сестра, -- сказал он. -- Время еще не пришло.

12.

В тот день на Геннисаретском озере вздымались тяжелые волны. Воздух был теплым и влажным, уже наступила осень, и земля пахла виноградной листвой и перезревшими гроздьями. Женщины и мужчины чуть свет высыпали из Капернаума: урожай созрел на славу, и полные хмельного сока гроздья выжидающе лежали на земле. Девушки сияли, словно и сами были виноградными ягодами. Они вдоволь наелись винограда, и сок густо засох у них на губах. Молодые парни, кипящие буйством юности, искоса поглядывали на девушек, которые собирали виноград и смеялись. Всюду, где только рос виноград, были слышны голоса и смех. Раззадоренные девушки задирали парней, а те, загоревшись, норовили подобраться поближе к ним. Лукавый виноградный дух с хохотом бегал с места на место и щекотал женщин.

В распахнутом настежь просторном сельском доме почтенного Зеведея стоял гул. Слева, во дворе, находилась давильня, которую нагружали парни, таская в нее наполненные доверху корзины. Четверо верзил -- Филипп, Иаков, Петр и сельский сапожник, огромного роста добряк Нафанаил мыли свои волосатые ноги, готовясь войти в давильню. У каждого бедняка в Капернауме был свой небольшой виноградник, которого хватало, чтобы запастись вином на год, и потому ежегодно все несли урожай на эту давильню, где его давили и получали свою долю сусла. А почтенный Зеведей, барышник, восседал на высоком помосте с длинной палкой и ножом в руках и отмечал зарубками, сколько корзин принес ему каждый хозяин, а те запоминали число, чтобы на третий день никто не был обделен при дележе сусла. Почтенный Зеведей был скрягой, не вызывающим доверия, поэтому все смотрели в оба.