Страница 44 из 141
Раввин хотел уж было прилечь рядом с собаками, но тут заметил Сына Марии, который неподвижно стоял в углу и смотрел на него. Сон сразу же улетучился с его отяжелевших век, он беспокойно сел и кивком велел сыну своего брата подойти ближе. Тот словно только и ожидал этого призыва. Горькая улыбка появилась на устах юноши. Он приблизился.
-- Садись, Иисусе, -- сказал раввин. -- Я хочу поговорить с тобой.
-- Я слушаю, -- сказал юноша, опускаясь рядом на колени. -- Я тоже хочу и должен поговорить с тобой, дядя Симеон.
-- Что ты здесь шатаешься? Мать твоя ходит по селам, ищет тебя и места себе не находит.
-- Она ищет меня, а я ищу Бога, стало быть, встретиться мы никогда не сможем, -- ответил юноша.
-- Сердца у тебя нет. Ты никогда не любил, как любят люди, ни отца, ни мать...
-- Тем лучше. Сердце мое -- уголь пылающий и жжет того, к кому приближается.
-- Что с тобой? Как ты можешь говорить такие слова? Чего тебе не хватает? -- сказал раввин, вытягивая шею, чтобы лучше видеть Сына Марий. --На глазах у тебя слезы. Какая-то тайная печаль гложет тебя, дитя мое. Открой мне свою печаль, и тебе полегчает. Какая-то глубокая боль...
-- "Какая-то"? -- прервал его юноша, и лицо его исчезло в горькой усмешке. -- "Какая-то"? Да их целое множество!
Душераздирающий вопль поверг раввина в ужас. Он положил руку на колено юноше, желая ободрить его.
-- Я слушаю, дитя мое, -- мягко сказал раввин. -- Открой мне свои страдания, дай им выйти наружу -- они свирепствуют во мраке, но свет убивает их. Не стыдись и не бойся! Говори!
Но Сын Марии не знал, о чем говорить, с чего начать, что сокрыть как неприличное глубоко в душе, в чем исповедаться, чтобы обрести покой. Бог, Магдалина, семь грехов, кресты, распятые проходили и исчезали друг за другом, разрывая все внутри него...
Раввин гладил ему колени и смотрел на него с немой мольбой.
-- Не можешь, дитя мое? -- тихо и нежно спросил он наконец. -- Не можешь?
-- Не могу, дядя Симеон.
-- Много у тебя искушений? -- спросил раввин еще тише, еще нежнее.
-- Много. Много... -- с ужасом ответил юноша. -- Много.
-- И я тоже, дитя мое, много претерпел в юности... -- со вздохом сказал почтенный раввин. -- Бог тоже мучил, испытывал меня, желая увидеть, устою ли я и как долго устою. Много было и у меня искушений: одни -- с дикими ликами, этих я не боялся; другие -- со спокойными, полными неги. Их я боялся и потому пришел, как ты знаешь, сюда, обрести покой в этой обители, куда пришел теперь и ты. Но здесь-то и настиг меня преследовавший меня Бог, наслав искушение, облаченное женщиной... Я впал -- о горе! -- в искушение, и с тех пор (может быть, именно к этому и стремился Бог, может быть, именно потому Он и мучил меня?), с тех пор я успокоился. Успокоился и Бог. Мы примирились. И ты тоже примиришься с Ним и исцелишься, дитя мое.
Сын Марии покачал головой.
-- Вряд ли я исцелюсь так легко, -- тихо сказал он.
Юноша умолк. Молчал и сидевший рядом раввин. Оба они дышали тяжело, учащенно.
-- Не знаю, с чего начать. Лучше и вовсе не начинать. Мне стыдно, --сказал юноша, пытаясь встать. Но теперь раввин сильно сжал его колени.
-- Сиди! -- приказал он. -- Не уходи! Стыд тоже искушение. Преодолей его и останься! Наберись терпения -- я буду задавать тебе вопросы. Я буду спрашивать, а ты будешь отвечать. Зачем ты пришел в обитель?
-- Чтобы спастись.
--- Спастись? От чего? От кого?
-- От Бога.
-- От Бога? -- воскликнул в ужасе раввин.
-- Он преследовал меня, вонзал свои когти мне в голову, в сердце, в тело и желал столкнуть меня...
- Куда?
-- В пропасть.
-- В какую пропасть?
-- В Его пропасть. Он велит мне встать и заговорить, но что я могу сказать? "Мне нечего сказать, оставь меня!" -- кричал я Ему. Но Он не оставлял меня. "Ах, Ты не желаешь оставить меня?! Хорошо же, вот я Тебе покажу! Ты увидишь, почувствуешь ко мне отвращение и оставишь меня". Так я впал во все грехи.
-- Во все грехи?! -- воскликнул раввин. Но юноша не слышал старика. Негодование и боль овладели им.
-- К чему было избирать меня? Заглядывал ли Он в сердце мое?! Все змеи сплелись там, внутри меня, и издают шипение. Шипят и пляшут. Все грехи. А первый, самый первый...
Он запнулся. Пот выступил у корней его волос. Юноша умолк.
-- "Первый, самый первый"?.. -- тихо повторил раввин.
-- Магдалина! -- сказал юноша и поднял голову.
-- Магдалина?!
Почтенный раввин побледнел.
-- Это я виноват, что она вступила на этот путь, я. Еще малым, ребенком я дал ей познать плоть. Я исповедуюсь! Слушай же и трепещи, почтенный раввин! Мне было тогда около трех лет, я забрался в твой дом, когда никого из вас там не было, взял Магдалину за руку, мы разделись, легли наземь, и наши стопы прильнули друг к другу. О, какая это была радость, какой грех! С тех пор и пропала Магдалина, ибо не могла она больше жить без мужчины, без мужчин...
Сын Марин глянул на почтенного раввина, но тог зажал голову в коленях и молчал.
-- Это я виноват! Я! Я! -- воскликнул Сын Марии, ударяя себя в грудь. Спустя некоторое время он заговорил снова:
-- И если бы только это! Сызмала скрываю я глубоко внутри себя не только демона прелюбодеяния, но и демона гордыни, почтенный раввин! Еще совсем маленьким -- я и на ногах стоял еще не совсем твердо и все хватался за стену, чтобы не упасть, -- уже тогда я мысленно взывал в гордыне: "Боже! Сделай и меня Богом! Боже! Сделай и меня Богом! Боже! Сделай и меня Богом!" И ходил, держась за стену. А однажды я держал обеими руками огромную гроздь винограда, проходившая мимо цыганка приблизилась присела рядом, взяла меня за руку и сказала: "Дай мне виноград, а я поведаю тебе твою судьбу". Я дал ей виноград, она склонилась над моей ладонью и воскликнула: "О! О! Я вижу кресты, кресты и звезды!" И засмеялась. "Ты станешь царем Иудейским!" --сказала она и пошла прочь. А я поверил в это, возгордился и уже с тех пор, дядя Симеон, уже с тех пор повредился рассудком. До нынешнего дня не исповедовался я в том перед человеком, ты -- первый, кому я говорю все это, дядя Симеон. С того самого дня я повредился рассудком.
Он умолк и, помолчав немного, закричал:
-- Я - Люцифер! Я! Я!
Раввин оторвал голову от колен и простер руку к устам юноши.