Страница 34 из 141
Но почтенный Зеведей распалился от этих слов пуще прежнего. Кровь бросилась ему в голову.
-- Послушай-ка, Филипп, оставь нас лучше в покое! -- крикнул он. -- Не видишь разве: мы заняты делом! Мы -- рыбаки, а ты -- чабан, а плакаться --теперь дело хлебопашцев! За работу, ребята!
-- А разве тебе, почтенный Зеведей, не жаль земледельцев, которые помрут с голоду? -- возразил пастух.
-- Они ведь, знаешь, тоже израильтяне и братья наши, и все мы -- единое древо, хлебопашцы же -- корни его, коль засохнут они, зачахнем и все мы... И вот еще что, почтенный Зеведей: коль все мы повымрем к приходу Мессии, кого же он тогда спасать будет, скажи на милость?
Почтенный Зеведей распалился до того, что, казалось, готов был лопнуть со злости.
-- Ступай отселе, если в Бога веруешь, ступай к своим филиппятам: надоело уже слушать о Мессиях. То один придет -- и тут же его распнут, то другой -- и этого распнут. Знаешь, какие вести шлет Андрей отцу своему Ионе? Куда ни пойдешь, где ни остановишься -- всюду крест, а пересохшие колодцы полны Мессий... Так что хватит! Нам хорошо и без Мессий, и без них у нас хлопот хоть отбавляй. Принеси-ка мне лучше сыру, а я тебе за него рыбы дам. Ты -- мне, я -- тебе, вот что есть Мессия!
Он засмеялся и повернулся к своим работникам:
-- Ну-ка, живей, ребята! Разведем огонь, сварим ухи да похлебаем. Солнце уже высоко над головой.
Филипп уж было собрался сгонять своими ножищами стадо в один гурт, но вдруг остановился. На узкой тропинке, извивавшейся по берегу вокруг озера; показался нагруженный непосильной ношей ослик, а за ним -- босой, с грудью нараспашку крупный рыжебородый мужчина. В руках у него была раздвоенная хворостина, которой он торопливо нахлестывал животное,
-- Глянь-ка, не Иуда ли это Искариот, зловещая борода?! -- сказал чабан, не двигаясь с места. -- Он снова стал ходить по селам -- то мотыгу изготовит, то мула подкует. Пойдем послушаем, что он нам скажет.
-- Будь он проклят! -- пробормотал почтенный Зеведей. -- Не нравятся мне его волосы. Слышал я, такая же борода была у его праотца Каина.
-- Он, злополучный, родился в Идумейской пустыне, где до сих пор рыскают львы, так что не нужно держать на него обиды, -- сказал Филипп и, сунув два пальца в рот, принялся свистеть погонщику осла.
-- Иуда! -- закричал он. -- Добро пожаловать! Иди сюда, дай-ка на тебя взглянуть!
Рыжебородый сплюнул и выругался: он явно недолюбливал и пастуха Филиппа, и дармоеда Зеведея, но он был кузнецом, человеком зависимым, и потому подошел ближе.
-- Что нового слыхать в селах, по которым тебя носит? Что случилось в поле? -- спросил Филипп. Рыжебородый остановил ослика, схватив его за хвост.
-- Все просто чудесно, Господь премного милосерд, любит свой народ, за то Ему и слава! -- ответил он, сухо рассмеявшись. -- В Назарете Он распинает пророков, на поле насылает наводнение и отнимает хлеб у своего народа. Разве вы не слышите? Плач стоит над полем: женщины оплакивают зерно, словно дитя родное.
-- Все, что вершит Бог, вершится во благо, -- возразил почтенный Зеведей, досадуя, что лишние разговоры только наносят ущерб его добру. --Что бы ни свершил Бог, я Ему верю. Бог меня хранит, даже если все утонут, а я один спасусь. Бог меня хранит, даже если все спасутся, а я один утону. Все равно я в Него верую. Дважды два -- четыре!
Услыхав эти слова, рыжебородый забыл, что зарабатывал на хлеб поденщиной и зависел ото всех. Зло взяло его, и он процедил сквозь зубы:
-- Ты веруешь, почтенный Зеведей, потому только, что Всемогущий помог тебе хорошенько устроить свои дела. Твоя милость имеет в своем распоряжении пять лодок да пятьдесят рыбаков, которых держит в неволе и дает им на прокорм ровно столько, чтобы они ноги не протянули от голода да имели силы гнуть на тебя спину, в то время как твоя милость знай только набивает себе до краев сундуки, брюхо да кладовые. Оттого ты воздымаешь руки к небу и твердишь: "Бог справедлив, я в Него верую! Мир прекрасен, и да будет он всегда неизменным!" Но спроси про то Зилота, которого распяли третьего дня, потому что он боролся за нашу свободу; спроси крестьян, у которых Бог за одну ночь отнял весь их годовой урожай и которые теперь ползают в грязи, собирая остатки и оплакивая погибшие посевы; спроси про то у меня, потому как в своих странствиях по селам я вижу и слышу страдания Израиля! Доколе? Доколе?! Ты никогда не задавался этим вопросом, почтенный Зеведей?
-- Говоря по правде, я не особенно доверяю рыжим. Ты ведь из рода Каина, который убил брата своего. Ступай-ка подобру-поздорову, не хочу я разговаривать с тобой! -- ответил Зеведей и повернулся к нему спиной.
Рыжебородый ударил ослика хворостиной, тот встал на дыбы, рванулся и пустился вскачь.
-- Погоди-ка, -- тихо проговорил Иуда. -- Погоди-ка, старый дармоед, придет еще Мессия и наведет порядок. И уже поворачивая за скалы, он обернулся и крикнул:
-- Мы еще поговорим, почтенный Зеведей! Думаешь, Мессия никогда не придет? Придет! Придет и поставит всех мошенников на свое место. Видишь -- я тоже верую. Так что, хозяин, до встречи в судный день!
-- А, чтоб ты сгинул, рыжебородый! -- огрызнулся Зеведей
Тут из воды показалось брюхо невода, наполненное лещами и барабульками.
Филипп пребывал в растерянности, не зная, на чью сторону встать. Слова Иуды были правдивыми и отважными. У него самого не раз появлялось желание взять да и выложить все разом, задать взбучку старому живоглоту, но все никак смелости не хватало. Строптивому хозяину и сам Бог нипочем, он распоряжался землей и водою, все пастбища, где паслись козы и овцы Филиппа, принадлежали ему -- разве с таким потягаешься? Для этого нужно быть или сумасшедшим, или смельчаком, а Филипп не был ни тем ни другим. Он был болтуном, пустомелей и благоразумным.
Пока шло словопрение, Филипп пребывал в смущении и нерешительности. Теперь же, когда вытащили невод, он принялся за работу вместе с рыбаками, помогая им наполнять корзины. Почтенный Зеведей тоже вошел по пояс в воду, распоряжаясь рыбой и людьми.
Когда все уже радостно взирали на корзины, наполненные по самые края рыбой, со скалы напротив вдруг громко раздался хриплый голос рыжебородого: