Страница 27 из 141
Время шло. Иногда было слышно, как медленно, мягко стучали янтарные четки, и взгляды снова устремлялись к низенькой дверце. Старик не спешил выходить. Не спешил...
Молодой индиец вдруг встал со счастливым лицом. Все с удивлением повернулись к нему. Почему он встал? Может быть, ему уже не нужны ласки? Может быть, он решил уйти? Лицо индийца светилось, щеки слегка запали. Он плотно закутался в парчовую накидку, притронулся в знак прощания ладонью к сердцу и губам, и тень его беззвучно проскользнула через ворота.
-- Он проснулся... -- сказал юноша с золотыми браслетами вокруг лодыжек, готовый расхохотаться.
Но тут всех вдруг объял неизъяснимый страх, и они поспешно заговорили о невольничьих рынках Александрии и Дамаска, о прибылях и убытках... Но затем снова возвратились к беззастенчивым разговорам о женщинах и мальчиках и принялись облизываться, высовывая языки.
-- Господи, Господи, -- шептал Сын Марин. -- Куда Ты вверг меня? Что это за двор?! С какими людьми вынужден пребывать я, дожидаясь своей очереди! Ведь это и есть величайший позор, -- Господи, дай мне силу вынести его!
Пришедшие на поклонение проголодались, один из них крикнул старухе, та вошла во двор и разделила на четверых хлеб, крабов и котлеты, принесла большой глиняный кувшин пальмового вина. Купцы уселись, скрестив ноги, вокруг еды и шумно заработали челюстями. Один из них пришел в настроение, швырнул в дверцу панцирем краба и крикнул:
-- Поторапливайся, старче! Кончай побыстрее!
Все разразились хохотом.
-- Господи, Господи, -- снова прошептал Сын Марии.
-- Дай мне силу не уйти отсюда, прежде чем наступит мой черед!
Старик с надушенной бородой повернулся к нему и участливо спросил:
-- Эй, парень, ты еще не проголодался? Не хочешь ли промочить горло? Подсаживайся к нам, перекуси! Подкрепись!
-- Подкрепись, бедняга, -- сказал со смехом и верзила в зеленом тюрбане, -- А то как наступит твой черед и ты войдешь туда, как бы нам, мужчинам, не пришлось тогда стыдиться за тебя!
Но Сын Марии только густо покраснел, опустил голову и молчал.
-- И этот тоже видит сны, -- сказал старик, вытряхивая из бороды крошки и остатки крабов. -- Клянусь святым Вельзевулом, вот увидите: сейчас и этот встанет и уйдет!
Сын Марии вздрогнул и огляделся вокруг. А может быть, действительно прав был молодой индиец и все это -- двор, гранатовое дерево, жаровня, куропатка, люди -- все это только сон? Может быть, он все еще спит под кедром?
Он оглянулся, словно ища помощи, и увидел, что у входа, возле мужского кипариса, неподвижно стоит облаченная в полный стальной доспех его орлиноглавая спутница, и впервые при виде ее почувствовал облегчение и уверенность.
Старик вышел, тяжело дыша, и в комнату вошел верзила в зеленом тюрбане. Через несколько часов подошла очередь юноши с золотыми браслетами на лодыжках. Затем наступил черед старика с янтарными четками. Сын Марин остался ожидать во дворе в полном одиночестве.
Солнце уже клонилось к закату. Два облака, плывшие по небу, остановились, нагруженные золотом. Редкий золотистый иней упал на деревья, на людские лица, на землю.
Старик с янтарными четками вышел, на мгновение задержался на пороге, вытер глаза, нос и губы, с которых капала слюна, и, ссутулившись, поплелся к выходу.
Сын Марии встал, обернулся к мужскому кипарису. Его спутница уже изготовилась идти следом за ним. Он хотел было заговорить с ней, попросить: "Подожди меня за дверью, я хочу остаться один, я не убегу", но знал, что слова его окажутся тщетными, и промолчал. Юноша затянул пояс, поднял глаза кверху, увидел небо, чуть помедлил, но тут из комнаты раздался раздраженный хриплый голос: "Есть ли там еще кто-нибудь?! Пусть войдет!" Это звала Магдалина. Юноша собрал все свои силы и направился на зов. Дверь была наполовину прикрыта, и он, содрогаясь, вошел внутрь.
Магдалина, совершенно нагая, вся в поту, с разметавшимися по подушке волосами цвета воронова крыла, лежала навзничь на постели, закинув руки за голову и повернувшись лицом к стене, и зевала. Она уже устала спозаранку бороться с мужчинами. Ее тело, волосы и ногти источали запахи всех народов, а плечи, шея и груди были сплошь покрыты укусами.
Сын Марии опустил глаза. Он остановился посреди комнаты, не в силах сдвинуться с места. Не поворачивая лица от стены, Магдалина неподвижно ждала, но так и не услышала ни сопения самца, ни шороха раздевающегося мужчины, ни прерывистого дыхания. Она испугалась, резко повернулась к нему лицом -- и тут же закричала, схватила простыню и завернулась в нее.
-- Это ты?! Ты?1 -- закричала она и закрыла ладонями губы и глаза.
-- Мария, -- ответил он. -- Прости меня! Хрипло, надрывно, словно раздирая все голосовые связки, раздался смех Магдалины.
-- Мария, -- снова сказал юноша. -- Прости меня!
Тогда она вскочила на колени, плотно завернутая в простыню; и подняла руку, зажатую в кулак.
-- Ты за этим пришел ко мне, парень?! Для того ты затесался между моих любовников, чтобы посмеяться надо мной и заявиться ко мне в дом? Чтобы положить сюда, на мою жаркую постель, страшилище -- своего Бога?! Ты опоздал, слишком опоздал, парень, и Бога твоего я не желаю -- Он сжег мне сердце!
Магдалина говорила, стеная, а ее грудь яростно вздымалась и опускалась под простыней.
-- Он сжег мне сердце... Сжег мне сердце... -- снова простонала она, и две слезы скатились и повисли на ее длинных ресницах.
-- Не кощунствуй, Мария. Это я виноват, а не Бог. Потому я и пришел просить прощения. Но Магдалину прорвало:
-- У твоего Бога такая же морда, как у тебя! Вы для меня одно и то же, и разницы между вами я не вижу. Если как-нибудь ночью мне случается думать о Нем -- да будут прокляты эти часы! -- Он является во тьме не иначе, как с твоим лицом, а если случается ненароком столкнуться с тобой, я вижу, как Бог бросается на меня!
Ее кулак взвился в воздух.
-- Оставь Бога! -- крикнула Магдалина. -- Ступай прочь! Одно только убежище, одно только утешение осталось у меня -- грязь! Одна только и есть у меня синагога, где я могу помолиться и очиститься, -- грязь!
-- Мария, выслушай меня, позволь мне сказать. Не мучь себя. Для того я и пришел, сестра, чтобы вытащить тебя из грязи. Много за мной грехов, потому я и иду в пустыню искупить их. Много за мной грехов, но самый тяжкий из них -- твои несчастья, Мария.