Страница 35 из 40
Шиллера Льву Николаевичу тоже пришлось за последнее время реставрировать в своей памяти. Из Шиллера больше всего нравятся ему «Разбойники» своим молодым, горячим языком[294].
– «Дон Карлос» уже не то, – говорил он. – Главное же в «Дон Карлосе» меня отталкивает то, чего я никогда терпеть не мог, это – исключительность положений. По-моему, это все равно, что брать героями сиамских близнецов.
С Берне Лев Николаевич до последнего времени вовсе не был знаком и с большим удовольствием прочитал недавно некоторые из его статей ‹…›.
О Викторе Гюго Лев Николаевич очень высокого мнения.
– Редко, очень редко в одном человеке, – как-то сказал он, – сочетается такой талант с такой силой чувства и духа, как у Виктора Гюго[295].
Но больше всех имел влияние на его духовный уклад Ж. – Ж. Руссо.
– Я так боготворил Руссо, – сказал однажды Лев Николаевич, – что одно время хотел вставить его портрет в медальон и носить на груди вместе с иконкой ‹…›[296].
Из русских писателей на Л. Н. Толстого имел наибольшее влияние Лермонтов[297]. Он до сих пор горячо относится к нему, дорожа в нем тем свойством, которое он называет исканием. Без этого свойства Лев Николаевич считает талант писателя неполным и как бы с изъяном. Роль писателя, по его мнению, должна включать в себя два обязательных свойства: художественный талант и разум, то есть ту очищенную сторону ума, которая способна проникать в сущность явлений и давать высшую для своего времени точку миропонимания.
Из русских современников Л. Толстого имел некоторое влияние на его литературную формацию Д. Григорович.
Не считая Григоровича крупным художником, Лев Николаевич признает, однако, за ним значительные заслуги как за изобразителем народной жизни[298].
– Произведения Григоровича, – как-то сказал Лев Николаевич, – в свое время сделали свое дело. В этом отношении значительная заслуга принадлежит и Тургеневу, который сумел в эпоху крепостных отношений осветить крестьянскую жизнь и отметить ее поэтическую сторону[299]. Но еще больше с этой стороны сделал Некрасов. У него было драгоценное качество – сочувствие к народу, которое всегда подкупает читателя.
К Некрасову, как к человеку, Лев Николаевич относится с симпатией и видимо признает его влияние на себя. Однажды кто-то спросил у Льва Николаевича, ясен ли для него Некрасов как человек.
– О, вполне, – ответил Лев Николаевич. – Он мне очень нравился за свою прямоту и отсутствие всякого лицемерия[300]. Всегда он открыто говорил о своих делах и чувствах, доводя иногда даже как бы до некоторого цинизма свою откровенность ‹…›.
Тургенева Л. Н. Толстой всегда считал человеком передовым, хорошо образованным и очень талантливым. Но его беллетристические произведения, за исключением «Записок охотника», никогда не вызывали восхищения со стороны Л. Н. Толстого. По крайней мере, он сам не раз говорил об этом:
– Тургенев, как романист, мне никогда особенно не нравился, даже и во дни моей молодости. Иногда я даже удивлялся, как мог такой многосторонне образованный и талантливый человек, как Тургенев, писать такие незначительные вещи, как некоторые его повести ‹…›.
– Не нравился мне и «Рудин» Тургенева, которым, помню, многие восхищались. Я слышал «Рудина» в чтении самого Тургенева. Он читал эту повесть как-то после обеда у Некрасова[301]. На чтении присутствовали: Анненков, Дружинин, Григорович, Некрасов, конечно, затем еще, кажется… кажется, Гончаров и Фет… Впрочем, хорошо не помню. Но помню, что и тогда мне не понравилось в повести Тургенева, что я всегда считал в нем слабой стороною, – это его романический элемент. Искусственно и ненужно все это. Вообще в этом отношении Тургенев был престранный человек. Во всякой красивой женщине он видел как бы ключ к величайшей премудрости. Вот ее, мол, надо послушать. В ней именно все то, что нужно человеку. Однажды он пресерьезно рассказывал мне, что одна графиня просила его быть верующим и взяла с него слово, что он будет непременно молиться Богу. «И я молюсь теперь, – говорил Тургенев, – каждый день хоть немного, а возьму и помолюсь». А еще раз Тургенев рассказывал мне… – И Лев Николаевич вдруг рассмеялся.
– Вы только представьте себе, – сказал он, – фигуру Тургенева, стоящего, в виде наказания, в углу с колпаком на голове! А он уверял, что иногда именно это проделывает над собою, когда провинится в чем-нибудь. Возьмет будто бы высокий-высокий колпак, наденет на голову и поставит себя в угол. Поставит и стоит. Но все это мелочи, разумеется. Заслуги его все-таки велики. И его рассказы из народной жизни навсегда останутся драгоценным вкладом в русскую литературу. Я всегда высоко их ценил. И тут никто из нас с ним сравниться не может. Возьмите «Живые мощи», «Бирюка»[302] и другие. Все это бесподобные вещи. А его картины природы! Это настоящие перлы, недосягаемые ни для кого из писателей.
Однажды между Тургеневым и Л. Н. Толстым произошел очень характерный эпизод, быть может, отчасти послуживший сгущению той тени, которая лежала вообще между Тургеневым и Л. Н. Толстым.
В 1860 году Л. Толстой приехал в деревню к Тургеневу. Тот в это время кончил роман «Отцы и дети»[303] и придавал очень большое значение своему новому произведению, выразивши желание узнать о нем и мнение Л. Н. Толстого. Последний взял рукопись, лег в кабинете на диван и начал читать. Но роман показался ему так искусственно построенным и таким незначительным по содержанию, что он не мог преодолеть охватившей его скуки и… заснул.
– Проснулся я, – рассказывает он, – от какого-то странного ощущения и когда открыл глаза, то увидел удаляющуюся из кабинета гигантскую фигуру Тургенева.
Весь этот день между ними как бы висело что-то.
К Достоевскому Л. Н. Толстой относился, как к художнику, с глубоким уважением, и некоторые его вещи, особенно «Преступление и наказание» и первую часть «Идиота», Лев Николаевич считал удивительными[304]. «Иная, даже небрежная, страница Достоевского, – как-то сказал Лев Николаевич, – стоит многих томов многих теперешних писателей. На днях для «Воскресения» я прочел его «Записки из Мертвого дома». Какая это удивительная вещь!»[305].
Некоторых из писателей Л. Н. Толстой как бы вовсе не признает. К этому разряду относятся Мельников-Печерский, Помяловский, Решетников и некоторые из современных литераторов. Из писателей-народников Л. Н. Толстой всегда с оживлением говорит о Слепцове.
Из современных русских писателей Л. Н. Толстой наиболее любит А. Чехова, к которому относится всегда с особенной благожелательностью и считает его перворазрядным мастером по языку и колориту некоторых его рассказов. Он охотно и хорошо читает вслух рассказы А. Чехова, перечитывая по нескольку раз некоторые вещи. «Драму», «Злоумышленника», «Холодную кровь» и другие мелкие чеховские рассказы Л. Н. может читать и слушать сколько угодно[306].
Как-то пришел я к Толстым с новым рассказом А. Чехова «Душечка». За чаем заговорили о литературе. Я сказал о новом рассказе А. Чехова. Лев Николаевич спросил, читал ли я этот рассказ и как его нахожу.
Я сказал, что читал и нахожу его «ничего себе». Впрочем, я пробежал мельком рассказ и, может быть, составил о нем неверное мнение.
294
«Разбойники» Шиллера – одно из давних увлечений Толстого. Он относил драму к числу произведений, которые оказали на него «очень большое» влияние еще в юношеские годы (см. письмо к М. М. Ледерле от 25 октября 1891 г.).
295
Сочетание силы чувства с высоконравственным содержанием Толстой отмечал как характерную черту творчества Гюго. В трактате «Что такое искусство?» (гл. XVIII) он утверждал, что произведения Гюго способны передавать «чувства, влекущие к единению и братству людей» (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 30. С. 177).
296
В беседе с Полем Буайе Толстой говорил, что в пятнадцать лет носил на шее медальон с портретом Руссо, как образок. См. воспоминания П. Буайе.
297
В письмо к М. М. Ледерле в списке книг, произведших на него особенно сильное впечатление в возрасте от четырнадцати до двадцати лет, Толстой называет «Героя нашего времени», особенно выделяя «Тамань» (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 66. С. 67). В октябре 1910 г., незадолго перед уходом из Ясной Поляны, в письме к И. И. Горбунову-Посадову Толстой советует выбрать лучшие стихотворения Лермонтова как «образец совершенства» в этом роде художественного творчества (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 82. С. 207).
298
В письме к Д. В. Григоровичу от 27 октября 1893 г. по случаю пятидесятилетия его литературной деятельности Толстой писал: «Вы мне дороги ‹…› радостным открытием того, что русского мужика, нашего кормильца и – хочется сказать: нашего учителя, – можно и должно описывать не глумясь и не для оживления пейзажа, а можно и должно писать во весь рост, не только с любовью, но с уважением и даже трепетом» (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 66. С. 409).
299
Толстой имеет в виду «Записки охотника» Тургенева, особенно высоко ценимые им.
300
Еще в 50-х годах при личных встречах Толстой проявлял, по словам Некрасова, «скрытое, но несомненное участие» к нему (Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем: в 12 т. М.: Гослитиздат, 1948–1953. Т. 10. С. 275). В 70-х годах Толстой пишет Некрасову о том, что с ним связано у него «много хороших молодых воспоминаний» (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 62. С. 110). Особенно ясно ощутил Толстой, насколько дорог был ему этот человек, узнав о смерти Некрасова, которая «поразила» его. «Мне жалко было его, – писал он Н. Н. Страхову 3 января 1878 г., – не как поэта, тем менее как руководителя общественного мнения, но как характер, который и не попытаюсь выразить словами, но понимаю совершенно и даже люблю не любовью, а любованием» (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 62. С. 369).
301
Толстой слушал чтение «Рудина» в середине декабря 1855 г. О впечатлении «фальши», «придуманности» он говорил в июне 1894 г. в беседе, зафиксированной В. Ф. Лазурским, см. наст. том.
302
«Живые мощи» (1874) и «Бирюк» (1848) – рассказы из цикла «Записки охотника» И. С. Тургенева.
303
Ошибка. Толстой приезжал к И. С. Тургеневу в Спасское не в 1860 г., а в марте 1861 г. и слушал чтение рукописи еще не законченного романа «Отцы и дети», работа над которым была завершена позднее, в июле 1861 г.
304
Мысль о неровности романов Ф. М. Достоевского, о тщательной отделке автором первых частей (см. Записи М. Г. Черткова) повторялась Толстым не раз. Говоря в 1883 г. о «Преступлении и наказании» как о лучшем из романов Достоевского, Толстой замечает: «Прочтите несколько глав с начала, и вы узнаете все последующее» (Русанов Г. А. Поездка в Ясную Поляну (24–25 августа 1883 г.) // Толстовский ежегодник 1912 г. М., 1912. С. 60). Позднее, уже в 90-х годах, он возвращается к этому наблюдению, имея в виду «Преступление и наказание» и роман «Идиот».
305
Имеются в виду «Записки из Мертвого дома» Ф. М. Достоевского, которые Толстой особо выделял в литературе XIX в., отмечая их новаторский характер и глубокое нравственное содержание. Первый его отзыв о Достоевском связан с «Записками из Мертвого дома» (письмо к А. А. Толстой от 22 февраля 1862 г. – Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 60. С. 419). Высокую оценку этому созданию Достоевского дает Толстой и в дальнейшем: ср. письмо к Н. Н. Страхову от 26 сентября 1880 г., где «Записки из Мертвого дома» названы лучшей книгой «изо всей новой литературы, включая Пушкина» (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 63. С. 24). В трактате «Что такое искусство?» «Записки из Мертвого дома» отнесены к образцам высшего искусства, в 1904 г. два отрывка из «Записок» – «Орел» и «Смерть в госпитале» – были включены Толстым в «Круг чтения».
306
В письме к Чехову от 25 мая 1903 г. И. Л. Толстой сообщал о списке из тридцати его рассказов, составленном Толстым, где «Злоумышленник» (1885) отнесен к «первому сорту» (Отдел рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина).