Страница 14 из 69
— В окно выскочу, — сказал председатель, — некогда мне.
— А за окошком у нас эвон гляди, два мужичка охраняют, не выскочишь.
Иван Филиппович увидел Ксению, деда Кузьму и махнул им рукой:
— Заходите!
Однако делегаты не пустили их.
— Не торопитесь, поспеете.
Дед Кузьма рассердился:
— Новости! Враз всех разгоню!
— Разгони!
Иван Филиппович засмеялся.
— Вот народ! Так и будете сидеть?
— Будем!
— Ну, валяйте, сидите. Обожди чуток, Ксеня. И ты обожди, Трофимыч.
Он уткнулся в какие-то бумаги и так сидел долго, потом поднял голову, сказал угрюмо:
— Времени мне жалко. Ладно, берите пятьдесят кубометров.
Делегатов как ветром сдуло, они выбежали на улицу, стали взбираться на грузовик. Один из них, юркий старик с жиденькой бородкой, всунул голову в открытое окно, крикнул фальцетом:
— А вить пересидели мы тебя!
Иван Филиппович добродушно погрозил ему кулаком.
— Это ты зря им поблажку сделал, — сказал дед Кузьма. — Ишь чего надумали!
Иван Филиппович засмеялся, поманил Ксению, которая все еще стояла у порога.
— Проходи, садись.
Она села, расправила на коленях платье, взглянула исподлобья на председателя и, как обычно, оробела под его прямым, открытым взглядом.
— Зачем звали? Мне работать надо.
— А я тебя довезу, не торопись. У меня ведь минутное дело. В Москву хочешь съездить?
Глаза Ксении загорелись, но она только пожала плечами.
— Не думала.
— А ты подумай. Есть у нас три путевки на экскурсию. Бесплатные. Вот хочу, чтоб ты поехала. А то живешь в шестистах километрах от столицы, а не была. Ну, поедешь?
Он говорил весело, с твердой убежденностью, что обрадует Ксению своим предложением, и сам словно заранее радовался тому, что она поедет в Москву.
— Вот ведь счастье тебе привалило, — сказал дед Кузьма, — соглашайся скорее, Ксюша, а то раздумает.
И Ксения не выдержала, радостно воскликнула:
— Там, говорят, дома в тридцать этажей!
Иван Филиппович засмеялся:
— Есть и такие — сама увидишь.
— В тридцать! Больше! — авторитетно проговорил дед Кузьма. — Со счету собьешься. Я вон чуть не перекувырнулся: голову задирал. И шапку посеял. Хорошая была шапка. С подкладкой.
— Ну, значит, договорились? — спросил Иван Филиппович. — Через три дня и поедете, чего откладывать-то.
Он встал, снял с вешалки плащ, перекинул его через руку и сказал деду:
— В город сгоняешь, буха надо в райфо отвезти.
— В райфо так в райфо, я на все согласный, — ответил дед.
— Ну, пошли, подвезу до фермы, Ксеня. — Иван Филиппович обернулся к ней, но она сидела не двигаясь. Глаза ее потухли, плечи опустились.
— Нет, Иван Филиппович, другого кого посылайте в Москву.
Он досадливо поморщился, бросил на стол плащ.
— Не поеду, — сутулясь под его взглядом, упрямо сказала Ксения. — Не хочу.
Она знала: ни отец, ни Василий Тимофеевич не отпустят ее, да и сама понимала, что ехать в эту экскурсию — значит искать развлечений. Нет, не поедет она, нельзя ей.
— Бога испугалась? — тихо спросил Иван Филиппович. — Нет, — решительно сказал он, — поедешь! Путевка уже оформлена. Нельзя отказываться. А с отцом я сам поговорю, если ты боишься. Или вот Кузьма Трофимыч с ним по-соседски побеседует, уговорит.
— Чегой-то? — Дед Кузьма встрепенулся, вскинул на председателя испуганные глаза. — Ты, Филиппыч, как-нибудь без меня, а? Ты меня в эти дела не путай. Сами они должны понимать, что к чему. — Он помолчал, потоптался, сказал: — А вообще ты зря, Ксюша, отказываешься.
— Не поеду! — Ксения вскочила, бросилась на улицу.
Кусая губы, она бежала к ферме, слезы текли по ее лицу. В козулишнике остановилась, заплакала навзрыд и упала на землю. Она лежала, обхватив руками голову, уткнувшись лицом в опавшие, сырые от росы листья. Нельзя, нельзя, нельзя — только одно это слово и знала она с самого раннего детства. Нельзя смеяться, нельзя петь, ничего нельзя — умереть бы скорее, тогда будет все можно. Будет ли? Ксения даже охнула от этой греховной мысли и испуганно села, растирая по лицу кулаками слезы.
Солнце светило ей в глаза. По руке полз муравей. Где-то за лесом работал трактор, слышно было, как скрипела люлька подвесной дороги на ферме. Вдали прошла грузовая машина— может быть, это Алексей проехал. При мысли о нем Ксения улыбнулась сквозь слезы.
Она сидела, прижавшись спиной к стволу дуба, слушала, как лопались чашечки желудей. На лицо ей садилась липкая паутина; Ксения стряхивала с платья цепких паучков, чувствуя, как спокойная радость снова возвращается к ней.
А вечером, идя с фермы домой, Ксения встретила у речки Алексея. Он осветил фонариком новый мотоцикл и сказал:
— Садись!
— Ой, откуда? — удивилась Ксения.
— По лотерее, думаешь, выиграл? Купил, чтоб тебя, как королеву, возить. Садись.
Они мчались куда-то по тряской дороге. Ксения вскрикивала от испуга, восторга и говорила:
— И в самом деле королева.
— Погоди, я тебя еще в собственной «Победе» покатаю.
— Откуда же у тебя такие деньжищи, Алешенька? — удивлялась Ксения, прижимаясь к его широкой теплой спине, и вскрикивала: — Ой, да куда ты меня везешь?
Он остановил мотоцикл, обернулся к ней и, обняв, долго целовал в губы.
— Ну и сладкая ты! — говорил он.
— А ты еще слаще, — шептала она, — самый сладкий!
— Да ну? Вот не знал. Вместо сахара с чаем можно употреблять?
— С какао.
— Ишь ты, с какао! А ты небось этого самого какао и не пила.
— Нутк что ж, оно, говорят, вкусное. Ой, подожди, — Ксения уперлась ему в грудь ладонями и вгляделась в темноту, — куда ты меня в самом деле везешь?
— Домой, Ксюша, с маманей знакомить буду.
— Не надо, Алешенька. Нельзя, люди увидят…
— Вот и хорошо, пусть их видят.
В деревне, где жил Алексей, Ксения была один раз, в детстве. Она только и помнила, что стоят Сосенки возле леса, что есть там озеро, заросшее осокой, и в озере этом вода прозрачная и холодная, как в роднике. Она сидела тогда на берегу с отцом, а он рассказывал ей, что таких озер на земле немного, что в них собраны слезы праведников.
— И мои здесь будут слезы, батя? — спросила она.
— И твои, — ответил отец.
И долго еще с тех пор казалось Ксении, что когда плачет она, то слезы ее текут и текут в это озеро; одно лишь ей было непонятно: почему вода холодная, а слезы теплые.
Дом Алексея стоял на краю деревни, на берегу этого озера, слабо мерцающего под звездами.
Мать Алексея, маленькая узкоплечая старушка, стояла в дверях, улыбаясь, смотрела на Ксению, но лицо у нее было настороженное, тревожное.
— Мать, встречай, — крикнул Алексей, — это и есть Ксеня, невеста моя!
Ксения охнула, закрыла лицо руками.
— Ой, бабуся, как же ему не стыдно!
— А чего стыдного, — сказал он, — такую свадьбу отгрохаем! На весь район, нет, на всю область!
— Да ну тебя, — окончательно растерявшись, проговорила Ксения.
— Что ж ты с ней делаешь, бесстыдник! — сказала мать. — Гляди, пунцовая девка стала. Не смущайся, доченька.
Пили чай. Ксения скоро освоилась и чувствовала себя легко, просто. Ей все нравилось в доме Алексея: нравилось, что было здесь чисто, просторно, что в буфете позванивала посуда от голоса Алексея, что серый кот с черным пятном на спине мягко терся о ее ноги. Нравился коврик на стене с белыми, плывущими по озеру лебедями, нравился розовый абажур, от которого все было розовым: и занавески на окнах, и печка, и обои. Алексей положил перед Ксенией альбом с фотокарточками; она разглядывала их, удивлялась.
— А вот это ты маленький? Какой хорошенький! Правда, бабуся?
— Маленькие-то вы все хорошенькие. А потом эвон какие!
— Какие, мать? — усмехнулся Алексей.
— Да вот такие, самостоятельные… — Она ласково смотрела на Ксению; тревога и настороженность сошли с ее лица.