Страница 21 из 32
Ламанчского рыцаря Радищев упоминает, кроме того, в главе «Завидово» своего мятежного «Путешествия из Петербурга в Москву» и в «Житии Федора Васильевича Ушакова».
B. А. Жуковский еще в юности перевел французскую переделку «Дон Кихота», принадлежащую перу Флориана. «Ромном гишпанским, стоющим любопытства» назвал «Дон Кихота» в XVI письме «Почты духов» И.А. Крылов[4].
Известен факт использования Пушкиным образа Дон Кихота в «Капитанской дочке». Высокие суждения Пушкина о Сервантесе засвидетельствовал в своей «Авторской исповеди» Н.В. Гоголь. Убеждая будущего автора «Мертвых душ» начать работу над крупным произведением, Пушкин, по словам Гоголя, привел ему в пример Сервантеса, «который хотя и написал несколько очень замечательных и хороших повестей, но если бы не принялся за „Донкишота“, никогда бы не занял того места, которое занимает теперь между писателями».[5] Через десять лет после смерти Пушкина В.Г. Белинский, чутко уловивший родство гоголевского «смеха сквозь слезы» с сервантесовским юмором, написал в статье «Ответ „Москвитянину“»: «Из всех известных произведений европейских литератур пример подобного, и то не вполне, слияния серьезного и смешного, трагического и комического, ничтожности и пошлости жизни со всем, что есть в ней великого и прекрасного, представляет только Дон Кихот Сервантеса»[6].
Дон Кихот, который – подобно другому сложившемуся на испанской почве образу – Дон Жуану – стал достоянием мировой литературы, на протяжении вот уже более трех с половиной столетий привлекает внимание писателей и философов. Известны самые различные – часто противоречивые – толкования этого образа.
Как указывает в своей книге о Сервантесе К.Н. Державин, в России «оригинальная трактовка творчества великого испанского писателя появилась не сразу. Подобно тому, как в XVIII столетии в России господствовала просветительская точка зрения на Сервантеса, в основных чертах совпадавшая с взглядами западно европейских просветителей, в первой трети XIX в. сильное влияние на восприятие русскими читателями сервантесовских произведений оказала немецкая, а затем французская романтическая критика»[7]. Примером романтического истолкования образа героя Сервантеса может служить философско-фантастическая повесть В.Ф. Одоевского (или, как ее назвал автор, «сказка для старых детей») «Сегелиель. Дон Кихот XIX столетия», отрывки из которой были опубликованы в 1838 г.[8]
В том же 1838 г. в ответ на все усиливавшееся стремление русской читающей публики познакомиться с романом Сервантеса без посредства французских и немецких переводов и переделок появился, наконец, первый выполненный с испанского оригинала русский перевод «Дон Кихота», сделанный К.П. Масальским. В апреле того же года в «Московском наблюдателе» появился анонимный отклик на перевод Масальского, где давалась высокая оценка его труду. Автором этой заметки был Белинский, именем которого открывается новая страница в истории «русского Дон Кихота»[9].
Белинскому принадлежат глубокие суждения о «несравненном» – как он называл его – «Дон Кихоте». Белинский выступил против господствовавших в то время как на Западе, так и в России взглядов на роман Сервантеса как на произведение романтического искусства. В противовес идеалистической концепции романа Белинский выдвинул свое знаменитое положение о том, что «Дон Кихотом» началась новая эра «новейшего» искусства, т. е. искусства реалистического, в чем он видел основное достоинство книги. Свое понимание образа Дон Кихота Белинский выразил, пожалуй, с наибольшей полнотой в статье о романе М.Н. Загоскина «Кузьма Петрович Мирошев» (1842), где он показал всю сложность этого образа, сочетание в нем комического с трагическим и безумия с мудростью: «Идея Дон Кихота не принадлежит времени Сервантеса: она – общечеловеческая, вечная идея, как всякая „идея“; Дон Кихоты были возможны с тех пор, как явились человеческие общества, и будут возможны, пока люди не разбегутся по лесам. Дон Кихот – благородный и умный человек, который весь, со всем жаром энергической души, предался любимой идее; комическая же сторона в характере Дон Кихота состоит в противоположности его любимой идеи с требованием времени, с тем, что она не может быть осуществлена в действии, приложена к делу. Дон Кихот глубоко понимает требования истинного рыцарства, рассуждает о нем справедливо и поэтически, а действует в качестве рыцаря нелепо и глупо; когда же рассуждает о предметах вне рыцарства, то является истинным мудрецом. И вот почему есть что-то грустное и трагическое в судьбе этого комического лица, а его сознание заблуждений своей жизни на смертном одре возбуждает в душе глубокое умиление и невольно наводит вас на созерцание печальной судьбы человечества. Каждый человек есть немножко Дон Кихот; но более всего бывают Дон Кихотами люди с пламенным воображением, любящей душою, благородным сердцем, даже с сильною волею и умом. Но без рассудка и такта действительности»[10]. Нет сомнения, что высказывания Белинского, а также ряда других крупнейших деятелей русской литературы о Дон Кихоте оказали существенное влияние на восприятие этого образа отечественной поэзией.
Широко трактуемый образ сервантесовского героя неоднократно применялся Белинским не только в литературной полемике, но и в общественно-политической борьбе с идейными противниками. Подобное использование образа Дон Кихота прежде всего как художественного разрыва с исторической действительностью мы находим далее в русской критике и публицистике от Герцена, Чернышевского, Добролюбова вплоть до Ленина, Горького, Луначарского[11].
Ярким примером публицистического использования образа в поэзии являются «Заметки С.-Петербургского Дон-Кихота», печатавшиеся Д.Д. Минаевым в 1862–1863 гг. в еженедельнике «Гудок». «Обличительный поэт» – таков был один из многих псевдонимов Минаева. И образ Дон Кихота, как и целого ряда других персонажей классической литературы, был использован Минаевым в сатирическом плане.
– заявлял о себе герой минаевских «Заметок» в запрещенном цензурой и опубликованном лишь в наше время «Добавлении к Дон Кихоту»[12].
«Я называю героями не тех, кто побеждал мыслью или силой. Я называю героем лишь того, кто был велик сердцем», – писал в предисловии к «Жизни Бетховена» Ромен Роллан[13]. Дон Кихот, несомненно, велик сердцем. И в этом одна из причин того, что образ ламанчского рыцаря был органически воспринят русской литературой, мастеров которой всегда волновали этические проблемы.
О «величии сердца» Дон Кихота прямо сказал Ф.М. Достоевский, назвав его «самым великодушным из всех рыцарей, бывших в мире, самым простым душою и одним из самых великих сердцем людей»[14]. Достоевский не раз высказывал свое восхищение романом Сервантеса. «Во всем мире нет глубже и сильнее этого сочинения. Это пока последнее и величайшее слово человеческой мысли…»[15] – сделал он запись в дневнике за 1876 г., через два года после того, как вышло единственное прижизненное отдельное издание его романа о похождениях «нового Дон Кихота» – князя Мышкина[16].
4
Крылов И.А. Поли. собр. соч. Т. 1. М., 1944. С. 101. Интересно, что в одном из писем Крылова, которое датируется 1789 г., содержится следующая фраза: «Простите мне, милостивый государь, что я, как Санхо-Пансо, вмешиваю пословицы, причиною тому, что у меня на уме глупый Дон-Кишот…» (Там же. Т. 3. М., 1946. С. 335).
5
Гоголь Н.В. О Литературе. М., 1952. С. 229.
6
Белинский В.Г. Собр. соч. в 3-х томах. Т. 3. М., 1948. С. 739.
7
Державин К.Н. Сервантес. М., 1958. С. 608.
8
Сборник на 1838 год. СПб., 1838. С. 89–106.
9
См.: Мордовченко НИ. «Дон Кихот» в оценке Белинского. В сб.: Сервантес. Статьи и материалы. Л., 1948. С. 32–43.
10
Белинский В.Г. Поли. собр. соч. Т. 6. М., 1955. С. 34. Слова Белинского о том, что «каждый человек есть немножко Дон Кихот», невольно вызывают в памяти стихотворение Я.П. Полонского «Последний вывод» (1853):
(Цит. по кн.: Полонский Я.П. Стихотворения. Л., 1957. С. 150).
11
А.В. Луначарскому принадлежит одна из наиболее глубоких в литературоведении характеристик творчества Сервантеса (см.: Луначарский А.В. История западноевропейской литературы в ее важнейших моментах. Ч. 1. М., 1924. С. 175–180). Луначарский подчеркивал, в частности, то, о чем забывают многие, – что своим романом испанский писатель «хоронил феодализм, но он хоронил его не просто. Он хохотал над этим феодализмом, но он и оплакивал его в его лучших чертах – в лучших рыцарских заветах». Луначарский является также автором пьесы «Освобожденный Дон Кихот» (1922) – первой драматургической трактовки романа Сервантеса в советскую эпоху (наиболее ранние известные русские драматургические произведения по мотивам «Дон Кихота» датируются еще началом XIX в. См.: Державин К.Н. «Дон Кихот» в русской драматургии. В сб.: Сервантес. Статьи и материалы. С. 124–148). Из числа более поздних пьес советских авторов, посвященных похождениям ламанчского рыцаря, наибольший интерес представляет «Дон Кихот» М.А. Булгакова. В настоящей работе заслуживает упоминания шедшая в 30-х годах нашего века трагикомедия Г. Чулкова «Дон Кихот», где для разграничения поэтического и прозаического планов действия пьесы автором был применен формальный прием: пользование стихотворной и обычной речью (см.: Чулков Г. Дон Кихот. Трагикомедия в четырех актах. М., 1935. 2-е изд., М. – Л., 1937).
12
Прийма Ф.Я. К «Заметкам С.-Петербургского Дон Кихота» Д.Д. Минаева. В сб.: Сервантес. Статьи и материалы. С. 209. Использование образа Дон Кихота в стихотворной публицистике встречается и в наши дни. См., наир.: Евтушенко Евг. Дон Кихот. В сб.: Взмах руки. М., 1962. С. 30–32.
13
Роллан Р. Собр. соч. в 14 томах. Т. 2. М., 1954. С. 11.
14
Цит. по кн.: Державин К.Н. Сервантес. М., 1958. С. 622 (курсив мой. – С. Б.).
15
Достоевский Ф.М. Собр. соч. в 10 томах. Т. 6. М., 1957. С. 726.
16
Вспомним, кстати, что именно так – «новым Дон Кихотом» имел основания Белинский назвать и Чацкого в статье о «ГЪре от ума». См.: Белинский В.Г. Собр. соч. в 3-х томах. Т. 1. М., 1948. С. 512.