Страница 15 из 32
К периоду пребывания на Сент-Маргерит этих двух людей, скованных цепью одной тайны, относится излагаемый Пушкиным вслед за Вольтером эпизод: «Однажды невольник начертал что-то ножом на серебряной тарелке и бросил ее из окошка. Рыбак поднял тарелку на берегу моря и принес ее губернатору. Сей изумился. – Читал ли ты, что тут написано, – спросил он у рыбака, – и видел ли кто у тебя эту тарелку? – Я не умею читать, – отвечал рыбак, – я сейчас ее нашел, никто ее не видал. – Рыбака задержали, пока не удостоверились, что он в самом деле был безграмотный и что тарелки никто не видал».
Вершиной карьеры Сен-Мара было назначение его на пост коменданта королевской тюрьмы. Ворота Бастилии распахнулись 18 сентября 1698 года, пропуская сопровождающуюся конвоем закрытую карету, где находились новоиспеченный комендант и его заключенный. Покинуть стены этого пристанища Железной Маске уже было не суждено: через пять лет он умер в камере.
Чрезвычайно заманчивая вольтеровская версия о том, что Железная Маска приходился братом Людовику XIV, получила позже мощную поддержку со стороны автора «Трех мушкетеров». Дюма любил повторять, что история для него – лишь гвоздь, на который он вешает свою картину. Для романа «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя» одним из таких «гвоздей» послужила легенда о Железной Маске. Дюма заставил хитроумного Арамиса сделать попытку подменить Людовика XIV его братом-соперником. А после крушения этого заговора капитан д’Артаньян отвозит разоблаченного лже-короля на Сент-Маргерит, где его случайно встречают Атос и юный Рауль. Разумеется, и серебряное блюдо, которому доверил жгучую тайну царственный пленник, находит у Дюма не безвестный рыбак, а отважный виконт де Бражелон.
Предложенное Вольтером эффектное толкование загадки привлекло не только Дюма, но также Альфреда де Виньи и Виктора Гюго, не называя уже сонма менее знаменитых писателей. Попутно возникло несколько разновидностей этой версии, также исходивших из общего главного тезиса – фамильного сходства узника с «королем-солнцем». Это злополучное сходство и вызывало якобы необходимость скрывать его внешность даже от тюремщиков. Оно же объясняло, с другой стороны, почему с Маской обходились столь почтительно и вообще ограничились тем, что лишили его свободы, а не учинили над ним расправу, на которую так скор был XVII век.
Интересно, что пока историков в полной мере не удовлетворяет ни одна из кандидатур на роль Железной Маски. Между тем претендентов на этот титул выдвинуто больше, чем на авторство шекспировских пьес. В этом списке значатся также сын «цареубийцы» Оливера Кромвеля и король Англии Карл I, которому якобы удалось избежать казни; незаконный отпрыск династии Стюартов Жак де ла Клош и мальтийский рыцарь Жак де Бретель; де Ретц и генерал Бюлонд. Некоторые искатели-энтузиасты доходят подчас до абсурда в стремлении любой ценой подогнать свои шаткие «гипотезы» под те скудные факты о Железной Маске, которыми располагает наука. Чего стоят, к примеру, домыслы, будто стараниями иезуитов в душную маску обрядили Жана-Батиста Поклена, покрывшего себя неувядающей славой под псевдонимом Мольер! Сторонников данной «теории» не смущает тот бесспорный факт, что жизненный путь Мольера завершился еще 17 февраля 1673 года, в день четвертого представления «Мнимого больного».
И в наши дни по-прежнему бытует версия о принце-близнеце или каком-либо другом родственнике Людовика XIV. Но еще несколько «соискателей» обладают примерно равными шансами на сделавшееся почетным звание Железной Маски. Во-первых, это итальянский граф Эрколе Маттиоли, в пользу которого существуют весомые доводы, включая пометку о смерти в регистрационной книге Бастилии, содержавшую, как можно полагать при желании, искаженное написание его фамилии. Коварный мантуанец дерзнул поставить короля Франции в весьма неловкое положение, обманув его доверие и разгласив содержание конфиденциальных переговоров.
К моменту, когда Маттиоли пополнил собой контингент государственных преступников, содержавшихся в Пинероле, там давно уже находился Николя Фуке. Некогда всесильный министр финансов, Фуке изрядно досадил Людовику XIV, за что и отправился в пожизненное заключение. До последнего времени полагали, что он угас в Пинероле в 1680 году. Но вот недавно один французский журналист выступил с сенсационным заявлением: по его мнению, вместо Фуке был погребен кто-то другой, а экс-министр влачил дальше бренное существование, превратившись в Железную Маску.
Теперь настало время ввести очередной персонаж этой «трагедии масок», в которой многократно произносилось заветное «Маска, я тебя знаю», но каждый раз аргументация оказывалась явно недостаточной. Того, о ком пойдет речь, звали Эсташ Доже (впрочем, нет никакой уверенности, что таково его настоящее имя). Он был посвящен, несомненно, в какие-то важные секреты, ибо поначалу его содержали в Пинероле строго изолированно. Позже ему были дозволены контакты с Фуке. Исследователи не раз пробовали «примерить» Железную Маску на Доже, но пока безрезультатно. А посему не приходится удивляться, что при попытке возведения Фуке в ранг Железной Маски сама собой напросилась мысль отвести для бедняги Доже роль трупа, который захоронили под именем проштрафившегося министра.
Железной Маски не коснулась ржавчина забвения. Все новые и новые усилия прилагаются для раскрытия дразнящей тайны. Век электроники призвал на помощь даже компьютеры. Но те, кто пожелал навсегда заменить живое лицо равнодушной маской, были мастерами своего дела. И сегодня мы не намного ближе к решению задачи «с одним неизвестным», чем во времена Пушкина.
Ах, правда ли, Сальери?.
Моцарт
…Ах, правда ли, Сальери,
Что Бомарше кого-то отравил?
…………………..
Сальери…ужель он прав,
И я не гений? Гений и злодейство
Две вещи несовместные. Неправда:
А Бонаротти? Или это сказка
Тупой, бессмысленной толпы – и не был
Убийцею создатель Ватикана?
Одно время Пушкин намеревался назвать пьесу «Моцарт и Сальери» иначе – «Зависть», но довольно быстро отказался от такого замысла. Этот драматургический шедевр, потрясающий глубиной и предельной конденсированностью психологических характеристик, – не просто «трагедия зависти»: философская проблематика здесь гораздо шире. Для постижения морально-этической концепции «Моцарта и Сальери» немаловажное значение приобретают использованные Пушкиным две легенды об убийствах, якобы совершенных людьми искусства.
Первая из них связана с именем талантливейшего французского комедиографа, автора трилогии о Фигаро – Пьера-Огюстена Карона де Бомарше (1732–1799). Подобно Руссо, он происходил из семьи часовых дел мастера. Именно ремесло часовщика, освоенное им с блеском, открыло молодому Карону доступ к королевскому двору. Затем он стал давать уроки музыки принцессам. «Услужливый, живой, подобный своему чудесному герою, веселый Бомарше» (так обрисовал его Пушкин в послании к Н.Б. Юсупову) обзавелся вскоре связями и постепенно составил себе благодаря уму и расторопности немалое состояние. Приумножить оное ему помог генеральный откупщик Пари Дювернэ, компаньоном которого сделался Бомарше.
Лишь в возрасте 35 лет выступил Бомарше с первой своей драмой «Евгения». Его дебют отнюдь не позволял предположить, что в литературу пришел мастер, который обессмертит себя «Севильским цирюльником» и «Женитьбой Фигаро».
Политический смысл этих комедий с присущими ему точностью и лаконизмом определил впоследствии Пушкин: «Бомарше влечет на сцену, раздевает донага и терзает все, что еще почитается неприкосновенным». Разбогатев и даже получив дворянство, Бомарше продолжал оставаться сыном «третьего сословия» и служил ему своим творчеством, расшатывая устои феодальной монархии. Недаром Людовик XVI, ознакомившись с текстом «Женитьбы Фигаро», изрек: «Нужно разрушить Бастилию, иначе представление этой пьесы будет опасной непоследовательностью». Его величество оказался провидцем: не прошло и десятилетия, как восставший народ разгромил зловещую тюрьму – символ абсолютизма. А комедия Бомарше, вызвавшая «высочайшее» неудовольствие, была вопреки воле короля поставлена еще задолго до революции 1789 года.