Лабиринты свободы

Венедикт Булгарин, православный шляхтич, внимательно смотрел из небольшого окна на проходящую через их городок русскую армию. Его внимание привлёк всадник на белой лошади, который неожиданно оторвался от общей колонны солдат и направился прямо к дому Булгариных. Всадник въехал во двор и спешился, ожидая, что кто-то выйдет из дома. Хозяин не стал испытывать терпение русского кавалериста и вышел к военному.

— Добрый день! — доброжелательно поздоровался кавалерист. — Не подскажете, могу ли я видеть хозяина этого дома?

Булгарин посмотрел внимательно на визитёра. Перед ним стоял молодой офицер, у которого только начали расти усы и красный румянец светился на щеках, возможно, ещё не знавших острой бритвы.

— Вам повезло, молодой человек. Хозяин дома перед вами, — ответил хмуро Булгарин, с нетерпением ожидая, что надо этому военному.

Кавалерист не обиделся на негостеприимное приветствие, а улыбнулся и пояснил причину своего визита:

— Я адъютант генерала Ферзена, командующего армией. Он хотел бы остановиться в вашем доме на ночлег и просил уточнить меня, не будете ли вы против? — довольно вежливо для солдата армии противника конкретизировал военный.

— А у меня есть выбор? — по-польски буркнул тихо Булгарин, но адъютант командующего эту фразу не разобрал. — Не возражаю. Пусть заселяется, — уже громко высказал своё согласие хозяин и направился в дом предупредить жену и слуг о приезде незваных гостей.

Через пять минут закрытая повозка уже въезжала во двор Булгариных, сопровождаемая казаками, адъютантом и ординарцем. Во дворе стало неожиданно непривычно шумно.

Казаки спешились у повозки, из которой при поддержке адъютанта вышел уставший от долгой дороги командующий. Он сразу вошёл в дом, где ему представили хозяина и всё его семейство. Среди членов семьи Ферзен обратил внимание на маленького мальчишку лет семи, который стоял за спиной у отца и с любопытством, присущим всем детям его возраста, разглядывал вошедшего дядьку в красивом генеральском мундире.

Ферзен сбросил с себя надоевший плащ и рухнул на деревянную скамью. Махнув рукой и отпустив хозяина дома и членов его семьи, Ферзен помыл руки и сел за стол в ожидании ужина. Внезапно приоткрылась дверь, ведущая во вторую половину дома, и Ферзен вновь увидел голову мальчишки — сына хозяина дома. Он робко смотрел на генерала, как будто что-то хотел спросить, но не решался сделать это.

Ферзен поднял кверху указательный палец и поманил к себе мальчика.

— Тебя как зовут? — спросил он любопытного малого на польском языке.

— Тадеуш, — робко ответил тот.

— А сколько тебе лет? — задал генерал второй традиционный вопрос, который и задают обычно взрослые дядьки, знакомясь с такими детьми.

Мальчик раскрыл ладошку и стал перебирать свои маленькие пальчики.

— Уже семь, — гордо сообщил он генералу.

В это время в комнату вошла жена хозяина и внесла на деревянном подносе нехитрую деревенскую еду со штофом домашней настойки. Ферзен с удовольствием поел, но к настойке не притронулся. Мальчишка же всё это время не уходил из комнаты и сидел на невысоком табурете, наблюдая за генералом. Ферзен опять повернулся в сторону мальчика, но позвал ординарца и что-то тихо ему сказал. Ординарец с улыбкой посмотрел на мальчишку, понимающе закивал головой и вышел из комнаты.

На следующий день после лёгкого завтрака, когда осеннее солнце уже светило, но не грело и робко выглядывало из-за крыш деревенских домов, генерал Ферзен вышел из дома, собираясь в путь. Во дворе уже сидели на конях казаки, сопровождавшие генерала, в ожидании его команды. Хозяин дома также вышел проводить гостей, но смотрел уже не так хмуро, как это было вчера: всё-таки непрошеные гости вели себя достойно, никаких непотребностей не творили и хозяев не обижали. Из-за спины хозяина опять выглядывал мальчишка, теперь уже провожая с отцом русских солдат.

Ферзен махнул одному из казаков рукой, и тот в одно мгновение извлёк откуда-то деревянную саблю и деревянного же коня и передал генералу. Получив от казака изготовленные по его приказу игрушки, Ферзен подозвал к себе мальчика и торжественно вручил ему подарки.

Семилетний Тадеуш Булгарин, схватив в свою маленькую ручку деревянную саблю, обнял Ферзена за шею и, подняв её над головой, неожиданно сказал то, от чего побелело лицо Венедикта Булгарина и вытянулось от удивления лицо русского генерала:

— Ты хороший дядя. Я не буду тебя убивать, даже если мне дядя Костюшко прикажет.

— Ну что же, спасибо и на этом, — только и смог ответить Ферзен и, быстро сев в крытую повозку, выехал в сопровождении своей охраны со двора.

XXIII

олодным октябрьским днём колонна польских повстанцев медленно входила в Матеевицы. Моросил мелкий осенний дождь, и дороги превратились в густую и вязкую кашу. Местные жители стояли вдоль дороги, наблюдая непривычное для них скопление вооружённых людей, и не скрывали своего сочувствия к уставшим от долгого перехода солдатам.

Костюшко сидел на коне, наблюдая за движением армии. Когда мимо него проходили уставшие косиньеры, они поднимали бодро свои головы, их шаг становился твёрже. Солдаты с улыбкой приветствовали своего вождя, размахивая мокрыми шапками. Когда же Костюшко оставался позади, их намокшие от дождя плечи опускались, шаги становились всё медленнее, а руки с трудом держали их простое «народное» оружие. Костюшко всё замечал и понимал, что его армия устала и ей нужен отдых. Тем более что, но сведениям разведки, корпус Ферзена находился уже недалеко.

— Остановимся здесь, — дал Костюшко распоряжение, и вестовые поскакали вдоль колонны, информируя командиров полков о наступлении долгожданного отдыха. А вечером того же дня в самом большом и по-домашнему уютном доме на совещание к Костюшко собрались командиры кавалерийских полков и отрядов косиньеров. Здесь же присутствовали командир татарских конников Ахматович и командир артиллерии.

Главнокомандующий внимательно посмотрел на командиров. Теперь от них зависел исход предстоящего сражения и, возможно, судьба всего восстания. Вероятнее всего, уже завтра многие из них не доживут до ночи. А будет ли жив сам Костюшко? Этого никто, кроме Господа Бога, также сказать не мог. Такова она — судьба военного человека.

Костюшко бил озноб: усталость и напряжение последних дней подорвали его здоровье, и крепкий организм не выдержал нечеловеческих физических и моральных нагрузок.

— Паны командиры! — Костюшко старался говорить твёрдым голосом, но в груди у него что-то оборвалось, и он сильно закашлялся. «Не хватало ещё заболеть перед сражением», — ругал сам себя Костюшко и постарался унять кашель. Когда ему удалось сделать это, Тадеуш снова посмотрел на молчавших своих соратников. Они ожидали его приказаний и распоряжений.

— Завтра мы должны вступить, возможно, в самое важное сражение в нашей жизни, — начал опять говорить главнокомандующий. — Если мы сумеем разбить корпус Ферзена, то Суворов не решится штурмовать Варшаву без дополнительных сил. Следовательно, мы выиграем время, и русская армия вынуждена будет отойти на зимние квартиры.

— Но у русских большой численный перевес, — напомнил начальник штаба Костюшко, которому это не понравилось. Он об этом сам прекрасно знал, но сейчас надо было поднять боевой дух армии, а не напоминать о тех трудностях, которые их ожидают завтра.

— В сражении можно победить не только числом, — вдруг резко повысил голос Костюшко. — Может вы забыли, но я напомню всем, что корпус Сераковского превосходил по численности армию Суворова, но почему-то потерпел поражение. Или вы забыли, за что мы сражаемся, а может, в наших сердцах угас дух борьбы за свободу Родины?

Видимо, слова Костюшко достигли цели: присутствующие офицеры подняли головы, и по их горящим глазам Костюшко понял, что они готовы хоть сейчас пойти на своего врага.