Страница 91 из 114
«Это нарождается новая Болгария, — думал Рождественцев, глядя на Лазаря, Петко и Райну. — Новая, свободная, спасённая Россией Болгария... Эти-то уже скоро позабудут гнёт, рабство, а их дети будут вспоминать вот об этих временах, которые ныне переживают их будущие отцы, как о далёком времени, которое никогда уже не вернётся».
Побыть долго вместе, наговориться досыта друзьям не удалось. Подошли из резерва сменяющие их свежие части, и болгарские ополченцы перешли сперва в резерв, чтобы затем уйти из гор в деревню Зелено Древо и стать там для охраны начала шоссе по Шипкинскому перевалу.
Возвращался назад Рождественцев несколько иным путём — через расположение «железной» бригады. Сергей шёл, не особенно торопясь. Ему приходила очередь в эту ночь стать в секрете за позициями, но он чувствовал, что нервы его так ещё напряжены, что, прежде чем лечь спать, он должен ходьбой довести себя до изнеможения, устать физически, иначе он не сомкнёт глаз.
Когда он подошёл к палаткам стрелков, то увидел густую толпу, собравшуюся в кружок около горланившего какую-то песню унтер-офицера, закинувшего голову назад, размахивавшего руками и притопывавшего в такт пению ногами; к нему присоединились с десяток товарищей.
— Эй, вольноопределяющийся! — окликнул Рождественцева знакомый стрелок. — Иди-ка к нам! Наш Шмаков про Шипку песню поёт. Вот разучивают — послушай.
Рождественцев подошёл, вмешался в круг стрелков и стал прислушиваться к словам только что сочинённой под впечатлением пережитого боя новой солдатской песни.
выводил тенорком Шмаков, и товарищи дружно подхватывали вслед за ним:
Турецкие пушки громыхали, а под пушечные выстрелы «железная» бригада, вспоминая шестидневный бой, так и разливалась своей новой песнью:
Утомлённые песенники остановились перевести дыхание.
— Ай да Шмаков! Ай да Антоша! Молодчага! Словно и впрямь сочинитель заправский! — раздались со всех сторон одобрительные восклицания.
— Постой, братцы-ребята, — предупредил польщённый одобрением слушателей поэт. — У меня ещё есть...
И он, запрокинув голову, запел новые, только что сочинённые им куплеты:
— Всё! — объявил Шмаков, вытирая выступивший на лбу пот.
Его окружили товарищи, жали ему руки, сам фельдфебель его сказал, что доложит о новой песне командиру...
Рождественцев отошёл никем не замеченный. О как дороги ему были эти простые сердцем люди, эти не показные, а настоящие герои, даже в величайших подвигах своего духа не видевшие ничего особенного, кроме своей обязанности до последнего вздоха исполнять долг перед Родиной.
«Как было бы интересно посмотреть на европейских солдат в такие минуты, — думал Рождественцев, теперь уже спешно шагая к своему батальону, — французов, немцев, англичан, австрияков... Как у них... У них бы в трубы трубили, в колокола звонили, а у нас — одна солдатская песня, да и то без малейшего признака бахвальства, просто рассказ о событиях... Нет... Свята эта простота, уже одна она — величайшее геройство. Вряд ли где, кроме Руси, есть способные на неё».
И чем дольше он думал, тем всё более росло в его душе чувство искреннего восторга и изумления перед этими людьми, перед этими русскими чудо-богатырями...
На своём биваке утомлённый ходьбой Рождественцев заснул очень скоро и проснулся только-только к расчёту. Лежать в секрете было всегда одним из самых труднейших дел на войне. Требовались ничем невозмутимые хладнокровие и решительность. В секрете необходимо было едва не под землёй видеть и слышать, и о том, что делалось над землёй, знать было необходимо. Получив пароль и ответ, Рождественцев вышел вслед за разводящим вместе с небольшой группой своих товарищей. Залечь в секрете с ним должен был Симагин; правее располагался в секрете Савчук с солдатом из своего отделения. Далее раскинулись секреты из солдат той же роты. Ночь была не совсем тёмная, прикрытая набегавшими то и дело тучками; луна разливала по округе желтоватый полусвет. Издали тени казались одним целым со всем тем, от чего они падали; всё таким образом выросло вдруг, стало внушительнее; чтобы разглядеть нечто впереди, нужно было сильно напрягать зрение.
Секретных бесшумно выпустили за цепь часовых. Солдаты, перекрестившись, простились с товарищами и тихо поползли вперёд к заранее намеченным ямам, в коих они должны были лежать, зорко вглядываясь в сумрак ночи, густой пеленой разостлавшейся перед ними.
Секрет Рождественцева и Симагина выдался далеко вперёд. Тут приходилось удвоить свою бдительность. Впереди могли быть тоже секреты — турецкие. Кто мог знать, что крылось в этой темноте! Сергей лежал, то и дело приподнимая голову. Чего только ему ни мерещилось! Нервы опять напряглись до крайней степени. После знойных дней не убранные турками тела начали разлагаться, и в воздухе явно чувствовалось уже трупное зловоние. На нервы также действовало немало и то, что всюду вокруг секрета валялись застывшие мертвецы. Ещё днём ужасен был их вид, ночью же впечатление усиливалось, воображение разыгрывалось и рисовало совсем уже сверхъестественные ужасы.
Более часа лежали в секрете Сергей Рождественцев и Симагин. Всё было тихо. Вдруг Симагин насторожился...
— Барин, слышишь? — шепнул он.
Сергей кивнул ему в ответ и чуть приподнял голову, сжимая ствол ружья. Как раз в это мгновение луна выглянула из-за туч, и довольно яркий свет озарил округу.
— Господи Боже мой! — чуть не во всю силу вскрикнул Симагин. — С нами святой крест!
Невольно задрожал и далеко не суеверный Рождественцев. Прямо на них, озарённое лучами луны, двигалось какое-то чудовище. Сергей ясно видел две головы и четыре руки. Туловище чудовища было необыкновенно велико: словно сложили двоих человек вместе, чтобы составить одну эту страшную фигуру. Свет луны ещё придавал двигавшейся массе уродливые очертания. Казалось, на солдат двигалось нечто бесформенное, нечеловеческое...