Страница 26 из 33
И на внешность учеников обращал внимание – ну, там, рубашка не застёгнута или ещё что-то. И сам одевался очень аккуратно.
Он был и строгий, и добрый, всё у него было. Требовательный был, конечно, хотел, чтобы мы его предмет знали хорошо. Некоторых наказывал, оставлял после уроков. Я-то не оставалась, у меня русский язык и литература неплохо было, он мою тетрадь даже показывал другим ученикам в качестве примера.
А потом прошли годы, это уже, наверное, году в 1966 было, я на кухне слышу вдруг по радио его имя и очень удивилась. Потом я детям своим рассказывала, кто меня учил в школе.
Валентина Алексеевна помнит имя хозяйки дома, где квартировала тогда семья Окуджава:
– Хозяйка дома была тётя Шура Лазарева.
И ещё с одной его бывшей ученицей нам довелось поговорить, с Ниной Сергеевной Зуевой. Так она вообще почти на все вопросы отвечала: «Не помню». Единственное, что запомнила, это контраст между супругами Окуджава:
– …Вот он такой был тёмненький, чёрненький, а она такая была светленькая… симпатичная женщина.
Мучил я её, мучил, и наконец она не выдержала и спросила недоумённо:
– И зачем он вам понадобился, покойник?..
Ну что ж, кое-какие мнения мы уже знаем, теперь неплохо бы посмотреть, как же он сам оценивал свою работу учителем. Оказывается, сам о себе впоследствии он вспоминал тоже по-разному. Причём часто не очень лестно, что, впрочем, ни о чём не говорит – известно, как самоедски он оценивал себя прошлого с высоты прожитых лет.
В одном интервью на вопрос, нравилось ли ему работать в школе, он ответил с предельной откровенностью, не оставляющей никаких, казалось бы, возможностей для дискуссий на эту тему:
Школу, честно говоря, я не любил – за консерватизм, да и учителем был плохим[39].
Вот в этой-то фразе, наверное, и есть ответ, почему он был «никаким» учителем – ему претил консерватизм, царящий в то время в школе, как и везде, собственно.
А так вспоминает школу другой калужский писатель, Сергей Васильчиков, приехавший в калужский край в том же, 1950 году, как и Булат, – тоже, между прочим, преподавать русский язык и литературу:
Говорить о преподавании литературы в школе в ту пору скучно. Она была настолько политизирована, искалечена вульгарной социологией, что больше походила на некую политграмоту[40].
Вот оно, ещё более точное объяснение, почему Окуджава был «никаким» учителем. Ну не хотел он, не мог учить детей по такой программе!
Я считаю – тогда это уже во мне созрело, – что в школе не столько надо давать знания, сколько пробуждать интерес, приобщать, обучать навыкам приобретать знания самостоятельно[41].
Впрочем, надо сказать, что не всегда деятельность свою как учителя он оценивал отрицательно:
Получилось так, что я был неплохим педагогом, даже хорошим педагогом, но учителем был неважным, потому что преподавание не любил. Мне не нравилось учить, требовать. Но другого выхода не было[42].
И в свете этого мнения о нём его бывших коллег видятся не совсем справедливыми. Он действительно был «никаким» учителем, но только в понятии того времени. Он совсем не подходил под тогдашний стереотип хорошего учителя.
А впрочем, что это я? Скорее всего, и сегодня такой учитель вряд ли пришёлся бы ко двору. Но я почему-то думаю: будь таких учителей побольше, жизнь наша была бы лучше…
Что касается музыкальных «упражнений» учителя, то они не были секретом для всей школы. Да и как могло быть иначе, если гитара у него тут же лежала, в учительской, и он часто пел на переменах или если бывал свободный урок. Но что именно он тогда пел, те, с кем мне довелось встретиться, не запомнили, а молодых учительниц, что были тогда с ним дружны и общались чаще, повторюсь, в Высокиничах мне застать уже не пришлось. Остальные же были редкими случайными слушателями и не предполагали, что он может петь что-то собственного сочинения.
Лидия Петровна Брыленко говорит:
– Просто мы с открытыми ртами сидели всегда и слушали, я и не ставила целью, чтоб запомнить, что он там поёт, я просто наслаждалась его голосом, игрой на гитаре. Он так виртуозно с нею обращался, ну, как с игрушкой…
Простим неискушённой сельской учительнице некоторое преувеличение насчёт виртуозного обращения с гитарой, но вот что говорит один из бывших его учеников:
– Он из всего мог извлекать музыку, даже простой карандаш в его руках издавал музыкальные звуки…
Коллеги ему говорили: «Вам надо не литератором, а артистом быть».
Помнят гитару и ученики. Уже упоминавшаяся Валентина Титова рассказывает:
– Гитару в школе сначала не видели, а потом он принёс её и говорит: будете хорошо себя вести, я вам в конце урока что-нибудь спою. Песни были незнакомые, похоже, что он сам сочинял их. Но это только в конце урока, и то, если урок прошёл хорошо. Осмотрит класс, скажет, что сегодня мы вели себя хорошо, к уроку подготовились хорошо – две пятёрки, две четвёрки, и идёт за гитарой. Приятные были песни, нам очень нравились.
А ещё у нас один учитель по физике был, так он у нас в конце урока на скрипке играл, я, правда, не запомнила, как его звали. Он тоже недолго пробыл в школе.
Мне уже приходилось удивляться в первой главе повествования такой странности, что учителей, помнящих Булата Окуджаву, ещё можно встретить, а учеников днём с огнём не сыщешь, да и те, кого встретишь, ничего вспомнить не могут. Это и понятно, ведь он совсем недолго пробыл в их школе. Поэтому и учителя, работавшие тогда с Булатом, по большей части мало что помнят или помнят что-то такое, о чём не хотят рассказывать.
Одна из моих собеседниц долго мялась, пытаясь вспомнить что-нибудь хорошее об интересующем меня учителе, но, видимо, ничего не вспомнила и, с трудом преодолевая неловкость, вымолвила:
– Вы знаете, если вот так откровенно… он не внушал доверия.
Этой фразой можно, пожалуй, обобщить впечатление сельчан от необычного учителя. Отчасти здесь и неприятие городского человека деревенскими, обусловленное разными факторами, в том числе и уровнем образования. Но главное, как нам представляется, не это. Галина тоже сильно отличалась от деревенских, даже ещё сильнее: её отец был уважаемым человеком, полковником, а не каким-то там «японским шпионом», как отец Булата, но она везде быстро становилась своей. А Булат – нет. Ну, хоть старался бы, что ли, скромнее себя вести, чтобы видели люди, что он не такой, как его родители…
Но… не наш он всё-таки был человек. Было в нём что-то такое несоветское. А ведь тогда он ещё был идеологически вполне верно настроенным молодым человеком и ещё искренне верил в правильность ленинского учения.
Так что же он – не понимал, чего от него хотят? Зачем направо и налево ставил двойки, когда от него требовали стопроцентной успеваемости? Зачем учил детей думать в стране, где требовалось не думать, а только исполнять?
В том-то и дело, что не понимал. В нём действительно сразу было что-то не то, хоть сам он об этом мог и не догадываться. Что это было? Обострённое чувство человеческого достоинства, а может быть, неумение или нежелание ходить строем?
…Через несколько лет, когда стали появляться его песни, они вызвали бурную ненависть кремлёвских идеологов, и не случайно.
…Чем же я вам не потрафил, чем же я не угодил?
Сочинял-то он обычные, как ему казалось, лирические и шуточные песенки, а они оказались какими-то антисоветскими. Не по содержанию, нет, но по духу своему, по сути. Они заставляли слушателя задуматься, – может быть, впервые задуматься не о стране нашей великой, в которой жизнь становится с каждым днём всё лучше и веселее, и не о каком-нибудь герое или ударнике, а о себе. И слушателю, может, впервые стало жалко не Павлика Морозова или Павку Корчагина, а себя, и он заплакал, слушая эти песни…
39
Окуджава Б. Ивана Ивановича в самом деле звали Отаром Отаровичем: [Встреча в ред.] // Молодой ленинец. Калуга, 1990. 8 дек. (№ 49). С. 3.
40
Васильчиков С. Калужанин // Калужская застава: истор. – краевед. альм. Калуга: Изд-во Г. Бочкарёвой, 2001. С. 127.
41
Окуджава Б. Если бы учителем был я: Небольшой монолог в канун первого сентября // Лит. газ. 1995. 30 авг. (№ 35). С. 6.
42
Окуджава Б. Куда поступал Онегин / Интервью брала И. Ришина // Первое сентября. 1992. 17 окт. С. 3.