Страница 7 из 12
- За дровишками надоть сходить, - растягивая слова, сказал мослатый.
- Навалом их, неча, - стал отнекиваться "кислый".
- Не хватит, зима долгая, вон погляди какое деревце - хорошенькое, сухонькое. - Первый взял напарника за подбородок и повернул в сторону тайги, указывая на ничем непримечательное дерево.
- Где? - "Кислый" испуганно пялился в чашу.
- Та вон же оно! - Мослатый за его спиной поднял с земли крупный валун.
"Кислый" хотел повернуться, но камень обрушился на его голову, так что глаза вылезли из орбит.
В ноздри Бориске ударил хмельной запах крови. Звериное нутро заурчало, зубы ощерились сами собой, а когти взбороздили землю.
Мослатый подхватил за плечи оседающего "дружка" и поволок в сторону зимовки.
- Теперь хватит, - повторял он. - На всю зиму хватит.
В дверях зек застыл, вглядываясь в кусты, где боролся с собой Бориска. Кажется, заметил бурую шерсть и быстро скрылся внутри избёнки вместе с добычей.
Лес закрутился, сжался в точку, которая втянула в себя Бориску.
Он вернулся в избушку, грязный палец мослатого утыкался в грудь. Бориска встретился с зеком взглядом.
Таких в Борискином краю не выносили. Если удавалось распознать, гнали с собаками прочь. Рассказывали, что одного пришибли. Несмотря на злобность, окаянство, в родной Натаре могли друг с другом своей кровью поделиться, но поднять руку на человека с целью добыть пропитание, - никогда.
А зэк, верно, подумал, что мальчонка оторопел от страха, поэтому продолжил дурковать, прикидывая, когда "дружка" оприходовать. Забил ногами чечётку, захлопал негнувшимися ладонями, затянул песню.
Бориска стал тоже притаптывать в дощатый пол, выводить свою песню. Зэк, не останавливаясь, подивился:
- Это где ж такое поют-то? Не слыхал. Давай-ко обнимемси да ты мне ишшо разок повторишь с самого начала.
Бориска не прервал слов, которые сами хлынули в голову, ещё сильнее затопал.
И от этого ходуном заходила зимовейка.
А зэк вдруг уставился на порог, от которого оттеснил Бориску. У беглого глаза полезли на лоб, изъязвлённый паршой. Потому что доски с треском приподнимались, рывками дёргаясь вверх. Словно бы их кто-то толкал снизу.
Бориска было зажмурился: ну никак не хотел он видеть того, чьи части тела булькали на огне.
Да и зэк, наверное, тоже, так как забился, пытаясь сорваться с места и спрятаться. Как будто от иччи спрячешься. Ступни зэка намертво припаялись к полу.
Кости с обрезками мышц откинули половицы, показался залитый кровью череп. В глазницах - тёмные сгустки. Остов убитого выбрался из ямы. Направился к зэку...
Бориска тоже не смог шевельнуться. Так и простоял всю ночь, видя во тьме, как один мертвяк гложет другого.
Утреннего света было не разглядеть, потому что казанок выкипел и жирный вонючий чад превратил зимовейку в преисподнюю.
То, что пришёл новый день, Бориска понял по отмякшим ступням и сразу же бросился прочь.
А от запаха пропастины уже не смог избавиться никогда.
***
В "Александровском Централе", психушке соседней области для особого контингента, Бориска оказался через четыре года скитаний. Душегубка, тюряга, ад, пропащее место - как только не называли эту больницу в старинном сибирском селе.
Но именно Централ дал Бориске возможность побыть человеком. Правда, недолго. Лекарства остановили духов, которые гнались за ним от самого Приленья, и теперь иччи бродили где-то далеко, лишь изредка тревожа душу воплями.
А врачи и соцработник Валентина Михайловна, крикливая тётка, от которой пахло хлебом, откопали в Борискиной голове ту малость, что он знал о матери и родной Натаре.
По всему выходило, что малолетний шизофреник - безродный сирота. Село Натара закрыто ещё в прошлом веке как бесперспективное, а несколько семей промысловиков и золотодобывателей, хоть и жили в нём, но среди живых по документам не числились. Было решено за два-три года привить сироте кое-какие навыки для жизни в обществе, подлечить его, да и отправить в детский дом.
Бориске это понравилось. И ради казённой койки, уроков в школе, а потом и обучению чистой профессии по изготовлению обуви для заключённых он готов был терпеть всё: лекарства, после которых было тяжко даже голову поднять, выходки соседей по корпусу, их бесконечное нытьё: "Жрать хочу! Повара, медсёстры, санитары - воры! Дерьмом кормят, а сами домой полные сумки волокут!"
Про сумки - правда. А про дерьмо - нет. Кормили трижды в день и каждый раз давали по кусочку хлеба. Рыбный суп пах не хуже варёных оленьих кишок, которые изредка натарские охотники дарили его матери, беспутной Дашке.
Больные плевали в суп и опрокидывали тарелки в чан с отходами. А Бориска съедал всё до капли. За это его невзлюбили.
Но не беда - Бориска и в Натаре не знал чьей-то любви, его, бывало, жалели, особенно мать Дашка, но чаще им тяготились. И он привык.
Но стерпеть, когда психи задумали насолить поварихе, не смог. Толстуха таскала помои скотине. Гоша, числившийся неизлечимым, решил отомстить поварихе за плохую еду и тайком насыпал в помои битого стекла. А Бориска всё видел, Гошин замысел понял и рассказал ей. Ведь скотинку-то жалко.
Гошу посадили на очень тяжёлое лекарство, разрушавшее печень. Его рвотой воняло на весь корпус. За это Бориску полагалось убить. А он, одурманенный лошадиными дозами лекарств, не смог учуять загодя.
Ночью в палате было душно от испарений напичканных аминазином тел. Худые животы бурлили от ужина - гороховой каши с комбижиром. Исколотые ягодицы с синяками в ладонь извергали канонаду.
Одежду и бельё на ночь всех заставляли снять. К такой мысли пришёл санитар, сожительствовавший со старшей медсестрой. Ей это показалось забавным - процессу лечения не помешает, и ладно.