Страница 50 из 79
Настя отправила домохозяйку отдохнуть, а сама приготовила омлет, тосты и кофе. Уже привычно сыпнула корицы на молочную пену в чашку Цербера. Себе сделала крепкий американо, чтобы окончательно проснуться. Принесла все это добро в столовую и решила пошалить. Теперь, когда они с Данилой вернулись к безопасной игре, стало легче, ушло эмоциональное напряжение, которое держало Настю в тисках все выходные. Она снова была Аидой, которая что хотела, то и творила.
Настя уселась напротив Данилы, и когда отец, потерянный в виртуальном мире, внимательно сканировал экран, спросила:
– Как спалось, Цербер? Явился к утру, буйный и злой. Таким макаром я тебя скоро сдам в питомник.
Данечка, который явно за неделю отвык от подколок, подавился и вернул чашку на блюдце.
– Спасибо, Анастасия, спалось хорошо. Гостеприимство вашего дома иногда поражает, особенно по утрам. – Он ухмыльнулся, и Настя почувствовала, как в душе снова поднимается она – волна удовольствия от безобидных перепалок.
Настя отрезала кусочек тоста, открыла разовую баночку апельсинового джема, намазала и медленно слизала остатки с ножа. Данила «включил» стального Цербера, а потому даже не дрогнул, но глаз не отвел; проследил за тем, как она обвела языком губы, и вернулся к своему кофе, а потом и вовсе переключился на разговор с Большим Боссом. Спрятался в безопасной зоне. Ну-ну…
После обеда все живое потянулось к солнцу, перебравшись к открытому бассейну во внутреннем дворе.
Настя сидела в раскладном полосатом кресле и, скрестив ноги, читала потрепанную годами книгу «Преступление и наказание». Там как раз убили старушку-процентщицу. На ней (не на старушке, а на Насте) были хлопковые шорты и короткий топ, не доходивший даже до пупка. Плавать она не собиралась, поэтому купальник не надела.
Рядом в похожем шезлонге дремал Цербер, хотя из-за зеркальных очков было непонятно, закрыты ли у него глаза.
Большой Босс играл в шахматы с Ниной Михайловной на другой стороне бассейна.
Идиллия. Можно начинать.
– Данила Дмитриевич, у меня к вам вопрос.
Тот не отозвался. Настя огляделась, подняла банку с солнцезащитным кремом и запустила Летову в плечо, прикрытое коротким рукавом летней рубашки. Данила дрогнул и передвинул очки на голову.
– Я слушаю, – сонно сказал он, и Настя пожалела, что разбудила его. Но дело сделано, былого не воротишь.
– Когда я раньше спрашивала у тебя о семье, ты отмалчивался. Могу ли надеяться, что раз мы теперь друзья… ты ведь не отрицаешь, что мы друзья? – Цербер промямлил, что Настя, без сомнения, его лучший друг до гроба. – Так вот, мне бы хотелось узнать о твоих родителях. Они живут в Москве?
Данила нащупал рукой на земле бутылку воды и отпил.
– Для меня это закрытая тема, – сухо ответил он.
– Взамен готова ответить на любой твой вопрос, – пообещала Настя и сделала большие глаза: хлоп-хлоп.
Он обратно надел очки и замолчал так надолго, что Настя заподозрила, что он снова уснул. Но потом Данила скрестил руки на груди и сказал:
– Мой отец – известный пластический хирург, которым восхищаются на работе. Но дома он, сколько помню, был обычным тираном. Он бил мою мать. Вдумчиво, с расстановкой, чтобы на лице, на шее и кистях не осталось синяков. Она никогда не отвечала ему, а мне говорила, что любит отца и поэтому прощает его. Ей нравился его статус, их общие друзья, размеренная жизнь и он сам, как ни странно. Когда мне было четырнадцать, я не выдержал. Мы сидели в столовой, ужинали. Он начал кричать на мать, и я психанул. Сходил за его скальпелем и полоснул доктора Летова по руке, по пальцам. Мать осудила, ведь у отца руки золотые, а я неблагодарный сын. Она стала холодно ко мне относиться после того. Когда мне было семнадцать – я заканчивал школу – ему предложили работу в Штатах в частной клинике, и он согласился. Живет в Калифорнии, зарабатывает неплохие деньги, и она рядом, как всегда.
Данила усмехнулся, глядя в прошлое, и добавил:
– Я плохой сын, потому что не свернул ему шею. Но если бы сделал это, то стал бы плохим вдвойне: меня бы мать не простила, потому что любит меня меньше. Вот, собственно, и все.
Во время этой душераздирающей отповеди Настя смотрела на Большого Босса, который за всю жизнь ни разу ее не ударил, не накричал как следует. Теперь она понимала, почему Данила так не хочет разочаровать ББ и почему не воспользовался когда-то доступностью его дочери. Летов ценил человечность.
– Твой отец в моей шкале мудаков уверенно занял лидирующую позицию, – сказала Настя. – И мать следом идет. Разве же это любовь? Раболепие какое-то. Между деспотом-мужем и милахой-сыном я бы не задумываясь встала на сторону ребенка.
Данила улыбнулся.
– Ты считаешь меня милахой?
– Да ты самый белый и пушистый Цербер, которого я знаю! – Настя сунула книгу за спину и сложила руки на подлокотнике. – Ты с ними общаешься?