Страница 39 из 43
Итак, намечается определенное совпадение векторов двух наук. Именно векторов, а не отдельных методов, фигур, построений. Некая общая направленность, разделив которую психология личности из позиции отстояния по отношению к нравственности может войти под ее сень, стать самой нравственной. Не в том, разумеется, плане, что она будет ее отныне во всем олицетворять, тем более диктовать, подменять собой философскую этику и т. п. А в том, что она может сознательно служить ей, зная при этом, что отнюдь не теряет своей объективности, ибо служит тому, что действительно составляет сущность человеческой жизни.
Думаю, что и для этики такой подход был бы важен, ведь говоря о партитуре возвышенной симфонии, не следует забывать о качестве, состоянии и всех особенностях инструментов оркестра. Иначе реальна опасность надмевания и такого восприятия, будто нормативы и постулаты как бы висят воздухе и сверху довлеют над человеком. А раз так, то этика невольно начинает играть в поддавки с отделившейся от нее психологией, с тем же психоанализом, например, согласно которому человек придавлен чуждой его нутру моралью и все время ищет выходы, сублимации, отдушины, ускользания от этого пресса. Как ни печально констатировать, этика давно утратила славное название «практической философии», перестав быть водительницей человека, вызовом, который был слышен в гуще жизни и на базарных площадях (вспомним Сократа), предметом некогда распространенных и острых споров (причем не только ученой, но самый широкой публики – студентов, гимназистов, обывателей). Но уже долгое время (Кант сыграл в этом значительную роль) этика нормативна, чиста, стерильна, отделена от живой жизни.
Итак, на наш взгляд, должное (чем занимается философская этика) неизбежно связано с сущим (чем занимается психология). Должное есть не что иное, как замысел о сущем, форма его преображения. Другое дело – и здесь надо согласиться с мнением Н. Л. Мусхелишвили и Ю. А. Шрейдера, – что психология не может претендовать на решение вопроса о том, каким должен быть человек, равно как ошибочна предпосылка (приписываемая названными уважаемыми учеными почему-то автору данной книги), что цель психологии состоит в получении целостного знания о человеке[218]. Таковое знание – задача философии, философской антропологии, теологии. Отсюда и представления о должном требуют особого языка и оснований. Речь поэтому не об экспансии психологического подхода, а о понимании места психологии в ценностном знании. И хотя несомненно, что разлад психологии и этики наносит ущерб истине – и теории, и практике, но это не значит, что они должны слиться воедино или подменять друг друга. Речь о соотнесении, сопряжении, если хотите – живом напряжении между разными уровнями знания, один из которых, по преимуществу, о сущем, другой – о должном. Вернее: один – о сущем должного, другой – о должном сущего[219].
Теперь, после этого экскурса, необходимо, чтобы пояснить столь часто появляющиеся в тексте нравственные категории и их отношение к предметам психологии личности, вернуться к намеченным выше уровням смысловой сферы.
Понятно, что на каждом выделенном уровне или ступени меняется внутреннее представление человека о благе и счастье. На первой ступени (эгоцентрической) это личное благо и счастье вне зависимости от того, счастливы или несчастны другие (лучше даже, чтобы они были несчастны, чтобы на их фоне ярче сияло твое счастье).
На второй ступени (группоцентрической) благо и счастье связано с процветанием той группы, с которой идентифицирует себя человек. Он не может быть счастлив, если терпит несчастье его группа. В то же время, если ущерб и несчастье приходит к людям и сообществам, не входящим в его группу, – это мало влияет на его ощущение счастья.
На третьей ступени (гуманистической) счастье и благополучие подразумевает их распространение на всех людей, все человечество. Наконец, на четвертой ступени (духовной) к этому прибавляется ощущение связи с надмирной (наддеятельностной) духовной сферой и представление о счастье как служении и соединении с ней.
Итак, смыслы не являются однородными, а тем более одноуровневыми образованиями, но существенно различаются в зависимости от отнесенности к тому или иному уровню. Помимо уровневой отнесенности для характеристики конкретного смыслового образования крайне важно ввести представление о его интенсивности, степени присвоенности субъектом. Е. З. Басина предлагает говорить, например, о трех типах смысловых образований – смысловых содержаниях, частных смысловых образованиях и общих смысловых ориентациях. Под смысловыми содержаниями понимаются локальные личностные смыслы, под частными смысловыми образованиями – более обобщенные психические образования, лишенные непосредственной предметности, в которых выражено некоторое частное отношение личности к тем или иным аспектам действительности. Смысловые ориентации рассматриваются как наиболее общие и основные «единицы» личности, которые формируются не в конкретной деятельности, а на протяжении всей жизни.
Эта классификация представляется ценной, хотя предлагаемые термины выглядят, на наш взгляд, не совсем удачными. Так, определенное «смысловое содержание» имеется, безусловно, во всех видах смысловых образований, поэтому не стоит выделять его в качестве отдельной характеристики. Речь должна идти лишь о разной степени присвоенности, генерализованности этого содержания. Поэтому мы в дальнейшем будем говорить о неустойчивых, ситуативных смысловых содержаниях, характеризующихся эпизодичностью, зависимостью от внешних обстоятельств; об устойчивых, личностно присвоенных смысловых содержаниях, вошедших, вплетенных в общую структуру смысловой сферы и занявших в ней определенное место; и наконец, о личностных ценностях, которые мы уже определили выше как осознанные и принятые человеком наиболее общие, генерализованные смыслы его жизни[220].
Если уровни смысловой сферы (эгоцентрический, группоцентрический, гуманистический, духовный) составляют как бы вертикаль, ординату сетки смысловых отношений, то намеченные степени присвоенности их личностью (ситуативная, устойчивая, личностно-ценностная) составляют горизонталь, абсциссу этой сетки. В каждом конкретном случае можно в принципе выделить ведущий для данной смысловой сферы уровень, характер его связей со смысловыми образованиями, степень его внутренней устойчивости и т. п.
Попытаемся в самом общем, сугубо схематическом виде увязать эти условные ординату, абсциссу, уровни и степени присвоенности конкретных смысловых образований (динамических систем) личности (см. схему 2.3).
Схема 2.3
Из схемы видно, что отдельное смысловое образование, обозначенное здесь условным кружком, может занимать принципиально разное место в общей экономии смысловой структуры: быть ситуативно группоцентрическим или устойчиво просоциальным, гуманистическим и т. п. Более того – каждая позиция сочетания уровня и степени присвоенности не только возможна, но и присутствует в том или ином виде (явном или латентном) у любого человека, так или иначе представлена, горит, светит на его внутреннем небосклоне, пусть с разной интенсивностью и различаемостью (для него самого и остальных). И даже когда устойчивая яркость какого-либо актуального смыслового образования затмевает прежние побуждения и смыслы (порой словно их и не было или они угасли навсегда), излучение (источник излучения) остается и может опять набрать силу, подчас крайне неожиданно для самого субъекта и тех, кто его окружает. Вот почему в этой мозаике является во многом определяющей и главной наивысшая для данного человека точка устремления (смыслового правления) – личностная ценность («на том стою»). Именно от ее наличия и устойчивости в сознании зависит судьба всего движения, его направление, возможность ориентации даже в сгущающейся тьме обстоятельств жизни (как по Полярной звезде в ночи).
218
Н. Л. Мусхелишвили, Ю. А. Шрейдер. Есть ли у психологии точки соприкосновения с этикой? / В кн. Этика и психология: опыт построения дискуссии. Самара, 1999. С. 53.
219
См.: Братусь Б. С. Возможна ли нравственная психология // Человек. 1998. № 1.
220
Напомним наилучшую форму выражения личностных ценностей – знаменитые слова Лютера: «Я на том стою, и не могу иначе» (у Лютера, как у верующего, следовало далее: «И да поможет мне Бог»).