Страница 29 из 43
Так или иначе поиск сокровенного «ключа» может иметь разные траектории и жизненные маршруты, включая ложные, пустые. Твой «ключ» может (не только со злыми, но и с благими намерениями) быть кем-то подменен, или оказаться бутафорским, или легкомысленно потерянным, или проданным за внешние блага и т. п. И тогда сокровище остается неотомкнутым (что случается – увы – столь часто).
Но несмотря ни на что, пусть загнанное в подсознание, потопленное в вине, материальных заботах, утехах, тщеславии, – ощущение, подразумение в человеке чего-то его превосходящего, главного, сокровенного, неиссякаемая на то надежда (не гасимая до конца даже постоянством горьких разочарований) остаются неизбывными, что указывает на их отношение к самой сути, сущности, сердцевине человеческой натуры.
Как иллюстрация на эту тему – отрывок из книги А. А. Брудного: «Мир – это фрегат, говорит Мелвилл в заключении романа „Белый бушлат“, – который совершает плавание в исполнении тайного приказа, и мы являемся хранителем и секретного пакета, чье содержание жаждем узнать. В свое время И. А. Лихачев, вдумчиво и осторожно, как умел только он, оспорил мое толкование (и перевод) этой части текста „Бушлата“ – и безупречно доказал, что мы не сохраняем секретный пакет, как некие тайные стражи, нет, мы храним его как часть самих себя, неизведанную и действующую – или, быть может, только способную к действию, к реализации, то есть существующую как возможность. Вскрыть пакет нам не дано, но думать о том, что он скрывает, – наше право и даже долг»[141].
Поправка, предложенная, по словам Брудного, И. А. Лихачевым, действительно крайне важна: «секретный пакет» (прикровенный смысл) нами не просто охраняется (храним) и мы тревожимся, любопытствуем о его содержании и сохранности (или легкомысленно забываем о них). Он – часть наша, причем неотъемлемая, неизбывная (вероятно – главная). Лишь тогда психологически понятно (внятно) действие того, что в экзистенциальной философии обозначено как «зов», как нечто, слышимое во мне и – одновременно – находящееся вне, надо мной[142]. Ведь нужен тот, кто (уже) ждет и слышит. Поэтому, сместившись на полюс субъекта, не точнее ли говорить «о́тзыв», можно и ударение поменять – «отзы́в»: мы отзываемся на то, что нас отзывает, что распознаем в себе как «зов». Сама пеленгация сквозь все шумы, помехи, расстояния возможна потому, что посланная частота (волна послания) хоть в чем-то совпадает с уже имеющимся эталоном (диапазоном приемника, его настройкой), и в этом плане «отзыв» как готовность и предчувствие раньше самого «зова»[143].
Смысл не дан, а задан, твердилось выше, но уточним теперь: он задан потому, что в том или ином виде, пусть как набросок и идея, есть уже – точнее, имеет – внутренние основания для данности и резонанса. Что, впрочем, никак не отменяет усилий тяжких пониманья, дорисовки, расшифровки, тем более реализации. Координация и направление этих усилий и есть сугубая задача той инстанции, которая обозначается как личность. Таким образом, личность есть тот психологический орган, который способен слышать «зов» и отзываться на него, удерживая готовность к мобилизации, к «отзы́ву» от прежнего ради будущего, от наличного ради возможного, от сущего ради должного.
Но если, возвращаясь к предложенному выше образу, человек – посланник с засекреченным пакетом собственного смысла жизни, – то подразумевается ли тогда пославший, вручивший, изначально знавший содержание или, по крайней мере, его (содержания) общий абрис и суть?
Не беря множество возможных точек зрения и их оттенков, обозначим два основных направления. При одном (условно – «материалистическом») вручает «послание» экономическая формация, социальное бытие, культура, учителей внушение, начальников приказ, родителей завет, комбинации генов и прочее. Эта позиция представлена, особенно в отечественной психологии советского периода, как явно превалирующая.
Другое направление (условно – «идеалистическое») исходит из первенства идеи, слова, логоса, порядка. Практически на всем протяжении советского периода в отечественной психологии это направление могло быть представлено лишь как объект огульного осуждения. И одно подозрение в «идеализме» нередко служило основанием для политического доноса с соответствующими последствиями (вспомним высылку ученых на «философском пароходе», расстрел Г. Г. Шпета, лагерные сроки А. Ф Лосева и др.). Все советские годы «борьба с идеализмом» никогда не утихала и в психологии.
На этом фоне важно отметить, что наиболее выдающийся из отечественных психологов того времени – Л. С. Выготский, отдав дань материалистической позиции, выраженной в фаустовском «в начале было дело», в позднем периоде своего творчества все более склонялся к фундаментальной роли осмысленного слова, которое – этим он заканчивает «Мышление и речь» – «есть микрокосм человеческого сознания»[144].
То, что сознание, общение, аффекты в его поздних работах начинают занимать все более важное место, стало одной из внутренних причин его расхождения с ближайшим учеником и соратником – А. Н. Леонтьевым и созданной последним харьковской исследовательской группой. Один из ведущих участников этой группы П. Я. Гальперин так в частной беседе определял суть отличия: «Разница между нами и Выготским в том, что у него все совершается в сознании, а у нас в деятельности» (сообщение Н. Н. Нечаева автору от 03.12.11). А вот так вспоминал сам А. Н. Леонтьев: «1931–1932 гг.: рождается харьковская школа. Внутренняя расстановка в школе Выготского была драматична. Конфронтация двух линий на будущее. Моя линия: возвращение к исходным тезисам и разработка их в новом направлении. Исследование практического интеллекта (=Предметного действия). Известное место „Фауста“ Гете: дело не в этом. Общение – демиург сознания? Общение – демиург значения? Какая подпочва? Если не все дело в „деле“? Линия Выготского: аффективные тенденции, эмоции, чувства. Жизнь аффектов: отсюда поворот к Спинозе. Я: практика…»[145]
Основной ошибкой Леонтьев считал то, что для Выготского «практическая деятельность продолжала казаться чем-то, что только внешним образом зависит от сознания…»[146]. Этим определялось, по мнению А. Н. Леонтьева, что концепция Л. С. Выготского хоть и «была оригинальной, новой, но это новое оставалось внутри старого!»[147]. И этим старым и ошибочным был «словоцентризм системы»[148] вместо четкой ставки на «дело», которую Леонтьев тогда считал в отношении психологии «новой» линией.
При этом Леонтьев, конечно же, не игнорировал роль слова, но рассматривал его скорее как знак, порожденный делом (читай – деятельностью, шире – марксовым социальным бытием). В том же тексте ясно сформулировано: «В начале было дело (затем стало слово, и в этом все дело!)»[149]. Причем Выготский эту форму как будто бы вполне разделяет. Во всяком случае примерно так она дана в работе «Орудие и знак в развитии ребенка» (1930), но уже там проступает иной оттенок, нежели в решительным леонтьевском замыкании на деле: «Если в начале развития стоит дело, независимое от слова, то в конце его стоит слово, становящееся делом. Слово, делающее человека свободным»[150].
Ясно, что в реальной психологии развития путь к свободе[151] пролегает через дебри достаточно жестких условий, которые ставит биологическая и психофизиологическая природа человека (см. § 3 гл. II и гл. III), внешние культурно-исторические предпосылки и перипетии и т. д. Приведенные слова Выготского как раз, на наш взгляд, о векторе, последовательности становления личностного начала в человеке через обретенное (постоянно обретаемое) им слово, наполняемое все более высоким (увеличивающим обзор и панораму) смыслом (специально об уровнях смысловой вертикали – далее).
141
Далее, словно реплику в сторону, – читателю доверительно от себя лично, – Арон Абрамович добавляет: «Во исполнение этого долга я и пишу свою книгу» (Брудный А. А. Пространство возможностей. Введение в исследование реальности. Бишкек, 1999. С. 380). Эта книга оказалась одной из последних в творчестве замечательного отечественного мыслителя (1932–2011).
142
См.: Хайдеггер М. Бытие и время. М., 1996.
143
144
Выготский Л. С. Мышление и речь: психологические исследования. М., 2016. С. 351.
145
Леонтьев А. А. Алексей Николаевич Леонтьев рассказывает о себе // Вопросы психологии. 2003. № 2. С. 40.
146
Леонтьев А. Н. Философия психологии: Из научного наследия. М., 1994. С. 40.
147
Там же.
148
Там же. С. 23.
149
Там же. С. 40.
150
Выготский Л. С. Собр. соч. Т. 6. С. 90.
151
Не углубляясь в проблему свободы как центральной, сущностной для понимания личности (см. § 2 гл. I), напомним, что Маркс (ранее Спиноза и Гегель) исходил из представлений о свободе как познанной, осознанной необходимости. После идеологизации и канонизации марксизма это стало общеобязательным постулатом в советской науке. Однако, как показали Н. А. Бердяев и Б. П. Вышеславцев, свобода как высшая категория не может быть функцией нижележащей – необходимости. Кроме того, у Спинозы речь прежде всего о натурфилософии, о «познавательном отношении», об открытии закономерностей (необходимостей) природы, натуры, знание (познание) которых делает нас осознанными и – тем самым – освобожденными от их принуждений и действий, например, способными осознанно и свободно избегать и использовать их. Маркс, по мысли С. Л. Воробьева, совершает подмену, перенося этот взгляд с «познавательных отношений» на социальные, общественные, личностные, даже духовные. Открывая, как ему казалось, законы общества, он стал подразумевать подчинение им как объективную необходимость. Затем это было подхвачено и реализовано на практике большевиками. Вспомним слова Ленина: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». И другие – столь же распространенные при советской власти: «Идея, овладевшая массами, становится материальной силой». Далее – эта навязанная «массам» идея принимается как единственно верная, после чего остается лишь поставить всех перед следующей дилеммой: или этой силе (возглавляемой, естественно, большевиками) надо подчиниться добровольно, осознанно, т. е. «свободно», или она сметет, сотрет всех, кто станет на ее пути. Цепочка эта – отнюдь не абстрактное умозрение, она была въяве реализована недавней историей коммунизма в XX веке, которая застронула не только множество конкретных людей, но целые сословия и народы, не говоря уже о трагических деформациях культуры и науки, в том числе и психологии (см.: Братусь Б. С. Русская, советская, российская психология. М., 2000; Христианская психология в контексте научного мировоззрения / Под ред. проф. Б. С. Братуся. М., 2017).