Страница 15 из 25
– Я дергаю один раз – ко мне приходите вы. Два раза – Люба. Три раза – ваш маленький сын. Если дергаю четыре раза, вы приходите все вместе. Он зашёл в свою комнату и дернул шнурок. Колокольчик громко зазвонил. На звук вышла Люба, вытирая слёзы. Довольный, Фридрих ушёл к себе в комнату.
Люба приобняла мать за плечи, отвела её на кухню и тихонько прошептала:
– Вот так, мамочка! Ты, знатная колхозница, и я, ученица 7 класса, отличница, стали слугами.
Опять раздался звоночек. Валентина Никаноровна пошла в комнату к немцу, через несколько секунд вышла с потемневшим лицом и яростно зашептала Любе:
– Он требует, чтобы я его мыла. Всего!
Люба застыла в отчаянии. Потом выдавила из себя:
– Мама! Ты же Костика-то купаешь?
Мать тяжко вздохнула и пошла греть воду.
После помывки фашиста Валентина Никаноровна долго не могла успокоиться: это была моральная пытка.
Из-за закрытой двери раздавался храп.
Валентина Никаноровна обиженно прошептала:
– Слава Богу! Уснул, немчура.
Люба в это время прилаживала к двери своей спаленки еще одну щеколду – мало ли что ещёвтемяшится немцу в голову?!
В пять утра следующего дня раздался звонок – Фридрих Паульсен требовал к себе Валентину Никаноровну.
Она быстро набросила на себя халат и со спутанными волосами зашла в комнату к немцу. Тот отрывисто приказал:
– Через десять минут я должен кушать, а вечером приду около семи часов.
– Куда же вы, батюшки-светы, Фридрих?
Гауптман значительно посмотрел на неё и ответил:
– Мы будем строить один объект, и я буду там руководить.
Валентина Никаноровна деланно выказала ему своё восхищение, что очень понравилось немцу. Он решил, что повысил свой авторитет в глазах простой русской крестьянки.
По 6 ноября 1941 года Фридрих уходил очень рано и возвращался уже затемно. Немцы работали как проклятые.
Валентина Никаноровна привыкла к такому режиму дня немца. Смирилась она и с его ежедневными купаниями.
Любу он будто бы не замечал, а малышу иногда давал конфетку или шоколадку.
Костик односложно говорил «данке шен», брал подарок и убегал в комнату к матери.
Фридрих Паульсен смотрел ему вслед и негромко говорил сам себе:
– Ничего, и этого дикарчонка приручим.
Днём 7 ноября 1941 года гауптман вышел из дома в сопровождении трёх солдат. Валентине Никаноровне и её детям приказал на улицу не выходить. Вечером в окно постучала испуганная соседка и сообщила, что в деревне Крюково взорвали три немецкие автомашины, и погибло несколько солдат из шофёрской обслуги и охраны.
Едва соседка ушла, пришёл злой гауптман и сходу спросил:
– Вы ничего не знаете?
Люба ответила ему на немецком языке, что они были дома, как приказал гауптман, а к ним никто не приходил.
Немец подумал-подумал и рассказал о произошедших в Крюково событиях.
– Некоторые ваши жители, Валентина Никаноровна и Люба, не хотят честно служить Германии, их всё равно найдут и расстреляют, а лучше – повесят. Если что-то произойдёт у нас в деревне, то мы расстреляем десять взрослых, а десять детей пошлём в Германию.
Валентина Никаноровна охнула и стала мелко-мелко креститься.
Довольный произведённым эффектом Паульсен снял в коридоре сапоги и в носках прошёл в комнату. Перед тем как закрыть дверь, он кивнул Валентине Никаноровне: мол, помой и почисть сапоги.
Пришлось выполнять приказание.
Режим охраны вокруг деревни Жилино усилился. Как поняла Люба, объект достраивали, а потому немцы не хотели излишней огласки.
Люба решила во что бы то ни стало узнать, что это за объект. Вечером 10 ноября 1941 года она попросила разделить трапезу вместе с гауптманом. У немца было хорошее настроение и он милостиво разрешил. Подавала на стол Валентина Никаноровна. Костик стоял в дверях и с обидой смотрел на сестру и на немца. Тот вальяжно махнул мальчику рукой, чтобы и он садился за стол.
Подав блюдо, Валентина Никаноровна тоже пристроилась на табуретке у края стола. Немец пил рюмку за рюмкой и философствовал:
– Великая Германия совсем скоро пройдёт парадом по Красной площади. Потом война закончится. Советы мы выбросим за Урал. Я буду здесь большим человеком – землевладельцем. Мне нравится ваша чистоплотная семья, ваша исполнительность и ваша готовность служить нам, арийцам. Люба, откуда ты так хорошо говоришь по-немецки?
Люба простодушно отвечала:
– Сама не знаю, почему, герр гауптман. Во втором классе нашла немецкую книжку с русским переводом и стала читать. Мама привела меня к учительнице немецкого языка. Та сказала, что у меня большие способности и начала со мной заниматься.
За каждые два месяца мы отдавали ей курицу. А уже в четвертом классе, когда по школьной программе стали изучать немецкий язык, у меня были одни пятерки. В апреле 1941 года я ездила на областную языковую олимпиаду в Москву. Там я получила золотой жетон победителя и двухтомник немецкого поэта Генриха Гейне.
Люба попросила у немца разрешения отлучиться на минуту и возвратилась обратно с жетоном, Похвальным листом и двухтомником немецкого поэта.
Фридрих Паульсен заинтересовался. Внимательно посмотрел грамоту, перелистал книги.
Люба предложила:
– А давайте я вам почитаю наизусть несколько стихотворений!
Немец благосклонно кивнул.
Люба читала самозабвенно, с увлечением. Прочитала пять или шесть стихотворений подряд. Фридрих Паульсен с восхищением смотрел на неё. А потом сказал:
– Когда ты выйдешь за меня замуж, ты станешь гражданкой великой Германии. Твоя мать получит вид на жительство, как и твой младший брат. А сейчас, Люба, я пью за твоё здоровье.
Он выпил рюмку до конца и как-то сразу опьянел.
Валентина Никаноровна и Люба еле дотащили его до кровати. Он упал и захрапел. Люба увидела, как из планшета торчит небольшая записная книжка. Она тихонько вытащила её, выключила свет в комнате и осторожно вышла. Затем взяла карандаш и начала быстро перерисовывать схемы, которые увидела в записной книжке. Мать стояла возле дверей в горницу и внимательно вслушивалась в храп Паульсена.
Через двадцать минут Люба закончила свою работу. Осторожно зашла в горницу и положила записную книжку в планшет точно также, как она лежала раньше.
Потом быстро оделась и сказала матери:
– Я скоро вернусь.
Сложенные листы со схемами она спрятала в валенок под стельку.
Минут через сорок она вернулась весёлая и довольная.
Мать не спрашивала у Любы, куда она ходила и зачем. Она поняла, что этого ей лучше не знать.
Через три дня прилетели бомбардировщики с красными звёздами на крыльях и начали скидывать бомбы на край леса, где велось строительство. После бомбежки, спустя некоторое время, пятеро немцев принесли гауптмана; его контузило. А несколько солдат были убиты.
Валентина Никаноровна и Люба поочередно ухаживали за Фридрихом Паульсеном, а в коридоре неотлучно находился и спал на полу немецкий солдат.
Два раза в день из Крюково привозили доктора, потому что Фридрих Паульсен категорически отказался лечиться в госпитале. Доктор внимательно осматривал больного и каждый раз всё более оптимистично говорил:
– Зер гут! Зер гут!
Действительно, дело шло на поправку.
Хотя гауптман и болел, но время от времени приходил в себя и требовал продолжения стройки. Немецкий солдат убегал передавать его приказания, а потом возвращался обратно.
25 ноября вечером раздался звонок. Валентина Никаноровна опрометью бросилась в горницу. По комнате прохаживался гауптман, и его молчание было зловещим. Он спросил:
– Люба и ты ни с кем не общаетесь?
Трясясь от страха, Валентина Никаноровна упала перед ним на колени и испуганно зашептала:
– Нет, нет! Мы ни с кем не общаемся! Дом, скотина во дворе – вот наши маршруты.
Видя такую покорность, немец слегка смягчился, но проговорился:
– Мои солдаты видели человеческие следы невдалеке от вашего дома. Он стоит на отшибе. Не приходили ли сюда партизаны?