Страница 14 из 15
На постройку железной дороги в Сибири двинулись из Смоленской, Витебской, Минской, Гродненской и других губерний крестьяне и рабочие, обнищавшие у себя на родине. Одновременно вербовщики, наобещав златые горы, рыбу, которая сама выходит на берег, земли непаханые и леса вековые, везли партии голодных и оборванных людей на Амур. За каждого доставленного на строительство рабочего вербовщики получали денежное вознаграждение. По Великому Сибирскому пути люди ехали без билетов за счет казны до Сретенска, а дальше – по Шилке и Амуру на пароходах «Урюм», и «Василий Поярков», «Адмирал Макаров», «Дунай». Пароходы принадлежали управлению строительства дороги. По рекам до контор строительных участков завербованных также везли бесплатно.
Выходцы с равнин Центральной России удивлялись красоте берегов рек Шилки и Амура, неожиданно быстрым подъемам и спадам воды, богатству станиц забайкальских и амурских казаков. Когда проходили мимо Горящих гор, изумлению не было границ – огромные обрывы подступали к самой воде Амура, из земли поднимались вверх столбы и целые стены дыма, ночью же горы дышали пламенем, освещая местность, как днем. Старожилы на пристанях рассказывали, что горит здесь подземный уголь с незапамятных времен. То утихает пожарище, то снова бушует с невиданной силой.
От речных пристаней цельной тайгой, по звериным тропам партии будущих строителей пробирались на участки работ пешком. Болотистыми марями и через каменные, скалистые нагромождения горных хребтов брели усталые путники.
На строительство Амурской железной дороги с пристаней на Шилке и Амуре непрерывно поступали рабочие, доставлялись продовольствие, металлические изделия, цемент, доски, шпалы. На пристанях, чуть поодаль от причалов, рабочие собирали и ставили на колеса железнодорожные платформы и крытые вагоны, вели клепку мостовых конструкций, а на баржах и плотах прибывали все новые и новые грузы. На станции Кокуй Забайкальской железной дороги на берегу реки Шилки раскинулись крупнейшие после Читы головные мастерские Амурской железной дороги. Работа в них шла круглые сутки. Рядом с мастерскими стояли жилища рабочих, а подальше – «кокуйские холерные бараки», где проходили карантин несколько тысяч вербованных рабочих и переселенцев. Здесь же ожидали подхода пароходов и барж те, кто прошел фельдшерский контроль. Они были готовы отправиться вниз по реке к конторам строительных участков, чтобы приступить к долгожданной работе.
Зачастую пешком добирались вербованные до места назначения, высадившись с барж на пристанях, и в непроходимой тайге мастерили на скорую руку шалаши, землянки, ставили палатки, копали колодцы. Разумеется, большие многолюдные потоки переселенцев и вербованных текли с западных губерний в Забайкалье по теплу, по поздней весне и летним месяцам. С наступлением холодов, этот процесс приостанавливался и замирал до окончания зимы, а с наступлением весенней распутицы вновь отправлялись в привычный путь вербовщики, поднаторевшие в своем деле, дабы спустя полтора-два месяца вернуться с очередной партией западников».
7
Смена караула в шесть часов вечера. На плацу перед зданием тюрьмы выстроилась шеренга солдат. С распадка тянет ледяной хиус.
Левофланговый малорослый солдат, ежась от холода, пытался спрятать стриженый затылок в колючий жесткий воротник шинели.
Вдоль строя медленно двигалась черная грузная фигура начальника тюрьмы. Рядом шел комендант гарнизона. Начинался инструктаж караула, заступающего на посты.
– Твои действия, если видишь арестанта по другую сторону ограждения? – обращается один из них к малорослому солдатику, уроженцу Пензенской губернии.
– Как велит устав, ваше благородие! – разжимая сведенные холодом челюсти, отвечает пензяк.
– А как велит устав? – набычилось благородие на служивого. Не дав ответить, грозным голосом произнесло: – Устав царя Отечества велит стрелять. И стрелять без промаха. Ясно?
– Так точно, ваше благородие! – как можно громче и бодрее ответил караульный.
Главный жандарм Раздольненской каторжной тюрьмы мрачно вглядывался в красные от мороза лица солдат-первогодков. Многие из них еще не знали ни бритвы, ни женщин. На скулах индевел мягкий пушок. Закончив обход караула, он отошел от строя и, встав перед ним во фронт, махнул рукой. По команде коменданта начальник караула повел солдат в караульное помещение. Через десять минут, облачившись в длинные до пят собачьи дохи и переобувшись в громадные серые катанки, караульные заступили на внешние посты.
В полуверсте отсюда в поселке на трассе строящейся «железки» квартировали казаки. Им жилось привольнее, чем солдатам. По-настоящему приходилось «работать» при поимке беглых. Прочесывали окрестности по лесным тропам, но в тайге искать человека все равно, что иголку в стоге сена.
…В сумраке казематных коридоров со скрипом и лязгом отворялись железные двери темных затхлых камер.
На вечернюю прогулку выхо-ди-и!
Арестанты поднимались по каменным ступеням и через тамбур-сени попадали на улицу.
После душного помещения на свежем воздухе кружилась голова. Несмотря на мороз, люди каждый раз с нетерпением ожидали вечерней прогулки. Перед зимней ночью, наполненной вонью тюремного жилища и клопами. Насекомые приносили немало страданий. От постоянных укусов страшно чесалось тело. Днем клопы обитали в щелях между кирпичами. В местах, где отвалилась штукатурка. Скапливались в арестантских постелях.
– Голь на выдумки хитра, – говорили люди и замазывали щели в стенах черным хлебным мякишем, казалось бы, замуровывая кровососов в собственной клоповной обители. Но толку было мало.
– Ишь, как вызвездило, – глядя в черное, ярко мерцающее звездами, небо, проговорил кто-то. – К утру мороз жахнет.
– Лице свое скрывает день,
Поля покрыла, мрачна ночь,
Взошла на горы черна тень,
Лучи от нас склонились прочь.
Открылась бездна, звезд полна,
Звездам числа нет, бездне дна, – цитировал Ломоносова другой арестант.
– Астрономия, – произнес третий, худой и долговязый, обратив к небу острый кадык. – Астроно-мия, – повторил снова. – Красота, однако ж, братцы…
– Эй, ученый, – недовольно прохрипел чей-то голос, – скоро, ядрена муха, до блевоты налюбуешься на этакую красоту!
– Это почему же?
– А потому. Скоро нас всех на тоннель загонят. Заместо тех, кого намедни задавило… Сменщики мы…
– Чего столпились як бараны? А ну, становись по двое! – гаркнул рядышком выводной надзиратель.
Хрустя по утоптанному насту, люди неспешно выстраивались в две шеренги.
Напра-во! Ша-а-гом арш! Веселей!
Арестанты двигались потихоньку по кругу.
– Вымораживайте блох, мать вашу так!!
В Раздольненской тюрьме содержатся и уголовные, и политические. Регулярно отсюда направляют на железную дорогу.
– Уж лучше в тоннель, под камень, чем здесь клопов кормить! Живьем сожрут заразы, – рассуждал кто-то стонущим голосом, укладываясь спать.
– Ладно. Опосля будешь гутарить, где лучше, где хуже, – оборвали стон страдальца соседи. – Здесь хоть в тепле. Вон, какие стены толстые. И дров для печей не жалеют. А там? Бараки да костры. В бараках-то, поди, ветер гуляет.
– Убегу, а в тоннель не согласен. Дудки. Нету дураков, чтобы в полном здравии под сопку лезть.
– Дурья башка. Барабан… Куды бежать-то? Одни сугробы. Зверье кругом. Я так скажу, – чей-то смелый голос с соседних нар понизился до шепота, – если и бежать, то прежде надо тепла дождаться. Приказа генерала кукушкина, значит…
– И-и… Тепла, – передразнил кто-то, опять невидимый голос, с иронией. – Покуда весна да лето настанут, загнемся к чертям в каменоломнях треклятых. Вот просека – другое дело. Я ведь до того, как сюды этапом прийти, просеки рубил под Читой.
– А сюды за что угодил?
– А за ни за что, – говоривший зашелся в надсадном кашле. Долго отхаркивался то ли в тряпку, то ли на пол. Отдышался: – Бумажки запрещенные нашли у одного из сотоварищей. Шибко запрещенные.