Страница 6 из 15
– Не положено тебе по должности, – ответила жена, – я бы и сама сейчас блюдо окрошки бабахнула, да что люди скажут?
– А лекарство где? – спросил Николай Петрович.
Врачи прописали ему три столовых ложки икры перед едой. От памяти. И стакан коньяку после еды – от ума.
Николай Петрович принял лекарство «до еды» и «после еды» без еды. И вздремнул прямо за столом.
Разбудил его голос Лизы:
– Колюня, вставай, пора к любовнице.
Шабашов любовницу не любил. Но Лиза строго следила за моралью.
– Что о тебе без любовницы люди подумают? – говорила она, – Подумают, что с должности тебя сняли.
Шепотом ругая свою судьбину, Шабашов стал собираться к любовнице.
– Душ прими да чистенькое все надень, – хлопотала Лиза.
Больше всего она боялась, что Шабашова разлюбит любовница, и будет у них все не как у людей. Поэтому и подарки Лиза всегда готовила сама. Она положила в рюкзак полкило золота, бриллиант из Индии по кличке Вася и трехлитровую банку французских духов. Упаковав рюкзак, Лиза спросила:
– Колюня, у тебя когда прием от трудящихся?
– С двух до шести по понедельникам.
– Ты бы на двухразовый прием перешел, что ли. А то расходы большие, и сыновья жалуются:
– Кстати, где они? – спросил Шабашов. – Давно не видно.
– Ой, как лекарство тебе помогает! Ты же их сам отдал в МИМО.
Николай Петрович обрадовался: ничего не помнит. А то раньше, бывало, проснется ночью и все помнит: сколько дал, сколько взял – хоть кричи! А теперь – красота! Одно плохо – думать пока может.
– А чего они не заходят? – спросил Шабашов.
– Некогда им, учатся. И подрабатывают. Один – послом в Занзибаре, другой – атташе в Антарктиде.
– А у нас с Антарктидой хорошие отношения? – спросил Шабашов.
– С Антарктидой – хорошие, – ответила Лиза. – Ты иди мойся, а то опоздаешь, – спохватилась она.
Шабашов сел на край ванны и включил душ в стенку.
Мыться он не хотел, любовницу он ненавидел.
– Колюня, – послышалось из-за двери, – ты не забыл, где вы встречаетесь с любовницей?
– Конечно, забыл. Что я, лекарство зря принимаю? А где?
– В заповеднике. Оттуда звонили, сказали, лосята уже подросли, пора отстреливать. А лосята, говорят, такие чудные, смышленые, как люди. Сами подходят и головы – под ствол.
Николай Петрович всплакнул. Жалко лосят.
– Ты уж, Колюня, съезди, отстреляй, – продолжала Лиза из-за двери, – а то соседи слух пустят, что тебя сняли, раз не браконьеришь.
Николай Петрович вышел из ванной совсем раскисший. «Бедные лосята, проклятая любовница», – думал он.
Николай Петрович обнял Лизу и сказал грустно:
– Не хочу к любовнице.
– Ты что, Колюня! – отпрянула Лиза, – Давай езжай, не опаздывай. Любовницы это не любят.
Николай Петрович вздохнул и вышел на улицу.
– Эх, Витек, – говорил он по дороге персональному шоферу, – если меня с должности попрут, как же ты без меня будешь?
– Продержусь! – жизнерадостно отвечал Витек, – Я же в душе инвалид войны.
– В душе мы все инвалиды. А удостоверение у тебя есть?
– Вы же мне уже организовали.
– Все забыл, хорошее лекарство, – успокоился Николай Петрович.
– Куда едем? – спросил Витек.
Шабашов сказал:
– Ты – к моей любовнице, я – на собрание. Хоть отосплюсь… Вот жизнь! – добавил он. – Так не хочется, а приходится жену обманывать.
Папаша Паша
Они мне утверждают: не надо кривиться, если рожа крива. Да как же она будет пряма, если уже обижают. Я же красавцем был до перестройки. Софи Лорен за автографом в очереди стояла. А теперь, конечно, лицо скривилось. И зафиксировалось.
А ведь какое лицо раньше было, красивое. А главное – ответственное. Кланом я в нашем городе руководил. Кланом Собакиных.
Да когда я звонил в гастроном и говорил, что это я, папаша Паша Собакин, у меня только спрашивали: когда и сколько? Потому что куда и что именно – знали!
А началось как-то все неожиданно. Звоню я в прокуратуру и сажу Сорокина на пять лет. Мешал он нам. И тут вдруг его выпускают через четыре. Дня. Чувствую, чья-то рука мешает в городе руководить. Тогда я выпустил на волю Червякова. Чтобы он, значит, по этой руке чикнул. Но его тут же схватили и посадили обратно. Я думаю, во жизнь пошла! Никого не посади, никого не выпусти. Ну, беззаконие жуткое!
Я говорю, в чем дело? А мне говорят, что клан Кошкиных в силу входит.
Ну, кто же раньше этих Кошкиных в расчет мог взять? Так себе кланчик, средний. Руки нам лизали, в глаза заглядывали. Ну, были у них в городе кое-какие должностишки, кое-что контролировали. Но чтобы против нас, Собакиных, – упаси бог! Такого не было.
Дальше – больше. Эти Кошкины начали хитростью брать. Подослали своих мордобойцев и побили одного нашего товарища. Сильно. Ему на коллегии выступать, а он все путает. Понос с аппендицитом путает. Кофе – с коньяком. Да еще синяк под глазом. Загримировал я ему лицо. Под синяк. Синяк больше лица был. Загримировал. Лицо еще красивше стало. И пошел он выступать. И хорошо там выступил. Выпросил даже не две медали, а два ордена! Но для Кошкиных! Перепутал, собакин сын! Вот как побили.
Ну, тут Кошкины осмелели и вообще впереди лозунгов побежали. И в городе посты под шумок перестройки заняли. И посыпались мы, Собакины, кто куда.
Теперь больничный по уходу за собой не возьмешь. Сейчас Кошкины за собой ухаживают. В нашей финской бане не помоешься. Сейчас там Кошкины грехи смывают. А если я хочу бутерброд, например, с чемнибудь, то пожалуйста мне – бутерброд с хлебом. Во как все обернулось!
До смешного доходит. Клан Кошкиных намариновал на зиму два миллиона рублей. В двухлитровых банках. Это они этого миллионера из Каракалпакии окаракалпачили. А мы, Собакины, рты открыли и завидуем. Скисли. Будто чая хлебнули вместо коньяка.
Я понимаю, сейчас сложный период. Эти Кошкины нас побили нашими же лозунгами. А почему? Да потому, что наш клан всегда шел навстречу трудящим. Ся. И где-то мы с ними разминулись. Надо срочно найти трудящих. Ся. И снова пойти им навстречу.
Мы всегда заботились об интеллигенции. Но где-то она из-под нашей заботы выскользнула. Надо срочно найти интеллигенцию и снова окружить ее. Заботой и вниманием.
И последнее. Да, наш клан Собакиных – дружный клан. Мы всегда были щека к щеке. Но щека к щеке – щеки не увидать. Вот где-то мы эту щеку и проглядели. Подставили ее Кошкиным. Поэтому нам, Собакиным, надо оглядеться и снова – щека к щеке. И смело – против Кошкиных.
Вот такое лично мое коллективное мнение!
1-й закон социализма
Однофамильцы
Доложу я вам, дал мне Бог фамилию – Рокоссовский. У меня спрашивают:
– Как фамилия?
Я говорю:
– Рокоссовский.
И все присутствующие встают руки вверх. Правда, к маршалу я никакого отношения не имею. Просто мы однофамильцы. Жена мне тоже попалась неслабая – Жанна Дарк. В параллельном классе училась. Хорошая девчонка. Чуть что – сразу взглядом лепестки с цветов осыпает. Нянечкой в детском саду работает. А я на заводе – слесарем.
И вот на десятый год совместной жизни я подумал: «Имею я право раз в десять лет напоить-накормить жену, чем она сама того захочет? Имею!»
И пошел по магазинам. Нет, не просто по магазинам – сразу по директорам.
Захожу в первый универсам, прямой наводкой – к директору и говорю: