Метод Пигмалиона

Мне было крайне трудно осознать то, что меня выбросили из жизни на десятки лет. Уходить, конечно, я не собирался. Ведь меня создали, дали волю, чувства, эмоции, я был живым и собирался жить! Собирался забрать свое. Двадцать с лишним лет, конечно, уже не вернуть, но можно было прожить оставшуюся жизнь, годы которой были еще впереди. Я решил, что не отдам ему оставшуюся жизнь и буду бороться до последнего, потому что это все, что у меня осталось. Я чувствовал, что если меня не станет, то теперь не станет уже навсегда. Я должен был бороться за жизнь как в последний раз, потому что именно таким он и был.

ГЛАВА XVII

Я проснулся от того, что мне очень сильно хотелось пить. Голова разваливалась. Тошнило. Поднявшись со стула, я понял, что еще не протрезвел. Трудно было понять: меня тошнило от происходящего, от себя или от интоксикации? Свет, идущий из окна, резал глаза.

– Ты что, тут спал? – спросила Оля, войдя в кабинет.

– Говори тише, – сказал я, держась за голову.

Мозг был готов лопнуть от любого громкого звука. Выраженность похмелья была слишком большой. Казалось даже, что это тот, второй, боролся за право быть реальным. Хотя эта мысль больше напоминала паранойю.

– Пойдем, – шепотом произнесла Оля и повела меня в спальню, – я тебе все принесу, ложись. Давай. Вот молодец…

Лежа было проще переносить похмелье. Может, потому что нагрузка была меньше, может, потому что в таком положении чувствительность организма к раздражителям притупляется, а может, все вместе, черт его знает. В любом случае, я лежал и проклинал чертов виски. Похмелье в двадцать пять и в пятьдесят лет – совершенно разная штука. В организме с возрастом становится меньше дофамина и боль ощущается острее. Мне хотелось даже отказаться от жизни и уйти в вечный сон. Былая прыть куда-то испарилась. Я был готов сдаться.

– Вот, выпей, – сказала Оля, подавая стакан с водой. – Поможет от похмелья.

– Там что-то есть? – произнес я, чувствуя какой-то кислый привкус.

– Молча выпей и спи.

Я послушался. Оля легла рядом, поглаживая меня по груди. Мне стало как-то легче. Похмелье ослабло. Никогда прежде никто со мной так не лежал, когда мне было плохо. По крайней мере, я не помнил такого. Это не могло не начать менять мое отношение к собственной жене. Вроде бы совершенно чужой человек, но она заботилась обо мне, как о родном. Находилась рядом, когда мне было плохо. Мне становилось спокойнее от ощущения ее заботы. Невзгоды стали маленькими и ушли куда-то в свое царство плохой погоды. Неудивительно, что тот, второй, надолго забыл обо мне рядом с такой женщиной. Она тоже спасала его. Вытаскивала.

– Знаешь, уже годы прошли, – вполголоса произнесла Оля, – а я все вспоминаю наши первые встречи. На самой первой ты был немного занудным, скованным. Когда общались в интернете, все было хорошо, но, когда увиделись вживую, в тебе не было того огня, которым ты горел. Вот нисколечко. Было такое чувство, что я пришла на собеседование, с которого хотелось уйти. В интернете ты хотел меня коснуться, и я напридумывала себе, как ты бы меня касался, даже схватил бы при встрече, обнял крепко-крепко… но, когда мы увиделись, ты как-то разом присмирел, во всем аккуратничал, говорил сдержанно. А потом прошло время, я тебе написала, а ты взял и не пришел на свидание! Просто не пришел! Я тебя так ненавидела в тот день. Готова была разорвать в клочья! Но после ты сам меня нашел, залез на балкон на третьем этаже и начал петь. Как же это было прекрасно! Я не устояла и все простила разом. В тот день ты был другим. Смелым, активным, живым, ты касался меня, не спрашивал разрешения и не ждал для этого ситуации. Помнишь, как ты пел?

– С трудом припоминаю, – ответил я, задумавшись о ее словах.

– В смысле? Совсем ведь недавно помнил, – удивилась Оля.

– Оль, похмелье… – ответил я, сморщившись от головной боли.

Оля замолчала ненадолго, а после вполголоса тихонько запела незнакомую песню. Я сначала думал о своем, о том, что она сказала про разного меня, но после, затаив дыхание, стал слушать ее. Голос, которым она пела, меня убаюкивал.

Что происходит, друг? Ты спрятался от мира и не звонишь.

И кто же теперь нас так рассмешит, как ты?

Ты мой супергерой, не погибай в сюжете своих страниц:

Мне без тебя здесь мир не победить…

Какое-то время мне было хорошо от ее вокала, но после я почувствовал, что меня словно вытягивает из собственного тела. Началась мощная дереализация, деперсонализация, галлюцинации, сильно клонило в сон. Затем головная боль исчезла совсем, голос жены стал неслышен, тревога и страх, которые терзали меня, куда-то ушли. Меня больше ничего не волновало, потому что меня больше не было в реальном мире. Песня dom!No явилась ключом для активации другой личности. Я не злился на Олю, потому что ничего не мог чувствовать, кроме одного желания – желания жить. Я еще не исчез и видел все как будто со стороны. Тело жило уже под руководством другого человека и мучилось от похмелья. Из носа у него даже пошла кровь. Оля куда-то стала звонить, просила о помощи, а я в полусне тянулся обратно в тело, стараясь вернуться, но мне было трудно бороться с густой пустотой, обволакивающей все мое существо.

Какое-то время я был будто заперт во тьме, но сном это уже не было. Это было черное заточение, в котором я просто существовал. Из него нельзя было выбраться, в нем нельзя было уснуть, нельзя было взять рычаги управления телом. Неизвестно как здесь шло время. Я мог пробыть в таком состоянии минуту, час, день, месяц или десять лет. Мне очень хотелось вырваться из этого состояния. В нем я мог испытывать какие-то желания, но ничего не мог чувствовать, словно находился в абсолютной сенсорной изоляции. Не ощущал даже вес собственного тела и положение в пространстве. От всего этого хотелось плакать, выть, но я не мог, поскольку у меня теперь не было тела. Когда человек плачет, он чувствует этот процесс иначе, просто потому что сенсоры получают информацию от напряжения тела, изменения пульса, дыхания, смены концентрации внимания и прочих вещей. У меня всего этого не было, причем, не было совсем. Лишь долгая черная пустота, в которой блуждали мои мысли и желания.

Пустота казалась бесконечной, и, конечно, такого существования я не хотел. Пробовал все, что можно было, и вскоре у меня получилось стать в некотором роде отдаленным зрителем, который не мог вмешаться ни во что во внешнем мире. Второй я сидел в комнате. Переживал о чем-то и не понимал, что происходит. Затем в комнату зашло несколько человек в белых халатах с бейджами. Среди них был знакомый мне доктор, который выступал основным собеседником. Он просил рассказать второго меня о том, что было раньше, и он в ответ начал рассказывать совершенно невероятную, нереальную историю, которой просто не могло быть. Он говорил о том, что живет повторно, что он психотерапевт, что любил какую-то Таню, что у него был бизнес, что его жену изнасиловали и она покончила жизнь самоубийством, что он убил себя и оказался здесь и что совершенно ничего не знает об этой жизни и впервые находится в данной психиатрической больнице. Но, что удивляло больше всего, ему рассказывали какие-то странные вещи про его жизнь, и он соглашался с этим. Меня же смущало несколько вещей: психиатр был старше всех остальных, его слова отдавали фальшью, а еще они говорили про какой-то нетрадиционный экспериментальный способ лечения шизофрении, которого на самом деле не существует. Я это знал наверняка, поскольку читал об этом раньше. Правда это было давно… При этом говорили очень убедительно, в терминах. Мне правда хотелось верить, и это могло бы объяснить положение некоторых вещей, хоть далеко не всех. Например, почему мы помним разную жизнь, почему его так называемая шизофрения не имеет бреда, которому свойственной опираться на чувства. Создавалось впечатление, что врачи не знали, с чем столкнулись, и пытались притянуть за уши хоть какой-нибудь диагноз, лишь бы он подошел к данной ситуации.