Страница 206 из 212
Рухнув на колени, поскольку ослабевшие ноги отказались его держать, Павлюков сделал над собой невероятное усилие и, подняв глаза, взглянул на лик Божества. Лучше бы он этого не делал!
Как раз в этот миг из-за непроницаемой черной кроны гигантского дуба вышла луна, озарив дрожащим голубоватым светом божественный лик. С остановившимся сердцем Павлюков ясно увидел жуткие, жуткие глаза Божества с тремя черными зрачками и уже не миг оторваться от них. Это длилось всего лишь миг, но Павлюкову показалось, что он всматривается в бездну божественных глаз целую вечность, и что в этой бездне он вот-вот найдет ответы на все мучившие его вопросы.
Но миг прошел, тишину прервал негромкий сухой треск, и к широкой груди Божества медленно, точно во сне, потянулись две пунктирные цепочки — красная и зеленая.
Бездна Его глаз отпустила Павлюкова, он обрел способность дышать, и смотрел, как цепочки уперлись в грудь этого жуткого… нет, не человека, Вишну, Шивы и Кали в одном лице. Уперлись, замерли и, замерцав, погасли. Божественный монстр даже не пошатнулся, стоял незыблемым, как скала. А Сорокин и Кеша, роняя из рук большие черные пистолеты, плавно, точно в замедленной съемке, и неожиданно красиво падают на землю, и пистолеты медленно падают на землю, кружась, как опавшие листья. Все это было очень красиво, словно в балете. Все это было неимоверно жутко.
— ДАЙ ЕЕ МНЕ! — вновь прогремел над миром божественный голос, исходящий, казалось, со всех сторон, особенно из раскинувшегося над ними черного звездного неба.
От звуков этого голоса хотелось упасть ниц. И Павлюков, и без того уже стоявший на коленях, пал ниц, и последнее, что он увидел, прежде чем ткнулся лицом в прохладную, сырую от только что выпавшей ночной росы траву, был появившийся за спиной Божества, громадный в неверном свете Луны, черный, словно облитый ночной тьмой, силуэт человека. А где-то еще дальше, на самой границе восприятия, замаячили еще двое. И в руке у первого силуэта человека был черный силуэт пистолета со странным толстым стволом…
Больше Павлюков, уткнувшись лицом в траву, ничего не увидел, лишь истошно, над самой его головой, завизжала женщина, и в этот визге Павлюков с трудом признал голос спокойной, хотя и излишне резкой Екатерины Мироновой.
Серегин увидел, как бежавший впереди него Вольфрам поднимает на бегу «револьвер». Внезапно истошно завизжал женский голос, принадлежавший стоящей у костра дальше всех от объекта женщине, которую Серегин называл про себя Биологиней. В тот же момент Вольфрам выстрелил, нисколько не заботясь о безопасности людей у костра. Выстрелил и промахнулся. Ярко-зеленый сгусток огня пролетел мимо объекта и попал в костер. В небо взметнулись языки пламени и фейерверк крупных искр.
Академик упал на колени и уткнул голову в траву.
Военный и Молодой уже лежали в нескольких метрах по обе стороны от него.
А объект уже протягивал руку к чаше, которую прижимал к груди стоящий у самой кромки костра Хмурый. И эта рука вдруг стала расти и вытягиваться, как в первоклассном кошмаре. До чаши объекту было не менее четырех метров. И он все же сумел дотянуться до нее вытягивающейся своей, точно резиновой, рукой и ухватиться за край. Рука у него походила уже не на руку, а, скорее, на гибкое щупальце чудовищного осьминога.
Все это Серегин видел урывками, на бегу. Он промешкал со стрельбой, потому что Вольфрам был уже прямо впереди, на линии выстрела. Но через пару секунд Серегин вспомнил, что говорил Куратор об особенностях нового оружия, и, более не раздумывая, вскинул «револьвер» и дал три выстрела, стараясь лишь не целиться в спину командира. И только потом подумал, что может попасть в Хмурого.
Однако, никуда он не попал. Все три выстрела — красивые зеленые сгустки огня — ушли «в молоко», ложась гораздо правее костра. В то же мгновение мимо Серегина, сбив его с шага, пронесся такой же огненный взъерошенный шар, уходя в ночную тьму левее костра.
Вольфрам остановился и поднял «револьвер». Объект как раз выдернул чашу у Хмурого и, держа ее на вытянутой, колеблющейся руке-щупальце, обернулся. Вольфрам стоял в трех метрах от него и влепил четыре прицельных выстрела в туловище и в голову. Косматые огненные шары попали точно в цель и растеклись по рослой фигуре объекта, на мгновение одев его в полупрозрачный огненный кокон, который разбух, сжался и вдруг погас.
Объект — у Серегина даже мысленно язык не поворачивался назвать его Олейниковым или вообще человеком — закричал. Это был жуткий крик, каким никогда не стал бы кричать человек. Скорее, не крик даже, а вибрирующее завывание с повышающейся частотой.
И мир повернулся вокруг Серегина. Костер, стоящие и лежащие возле него люди, а также нелюдь, метнулись и оказались на вертикальной стене справа, а черной небо с яркими звездами и вылезшей наполовину из-за кроны дуба луной — слева от него. В следующую секунду Серегин сообразил, что это не мир, а он сам лежит на боку. И когда он это сообразил, все встало на свои места. Олег был неизвестно где. А между стоявшим неподвижно Вольфрамом и нелюдью, называемой объектом, вдруг протянулась сеть ярко светящихся нитей. При их прикосновении Вольфрам изогнулся дугой, словно через него пропустили ток. Объект уже не кричал, все происходило в полной тишине, но Серегину казалось, что мир по-прежнему заполнен его вибрирующим воем.
А потом мир дрогнул и перекосился, рывком стал прежним, потом покрылся сеткой помех, стал снежить, расплылся и вновь стал четким. Все это произошло за какую-то долю секунды. С запозданием Серегин вспомнил про свой «револьвер» и попытался понять, где он находится, но не смог. Он так же не мог шевельнуться. Оставалось лишь лежать на боку и глядеть, как Вольфрам, поддерживаемый светящейся паутиной, исходящей от объекта, изгибается все дальше назад, словно решил сделать «мостик».
Ну, где ж ты, Олег? — подумал Серегин, попытался позвать его, но язык и губы отказались повиноваться.
И тут из-за кроны дуба, черная на фоне луны, вырвалась «летающая тарелка» и мгновенно зависла над объектом, по-прежнему не отпускающим пойманного в паутину, медленно падающего на спину Вольфрама. Из днища тарелки вырвался широкий голубой луч, поймавший объект в вертикальный тоннель. Ночную поляну заполнил оглушительный свист, и Серегин подумал, что сейчас у него расколется голова…
На Божество напали! Божеству грозит опасность! Эти ужасные мысли вторглись в голову Павлюкова откуда-то извне. И Павлюков, с детства воспитанный атеистом, твердо не уверенный даже, а знающий, что Бога нет, как нет и любых «высших сил», добрых и злых, содрогнулся от позыва вскочить, бежать, что-то сделать, чтобы помочь своему Божеству. Божеству, которому он жаждал служить, и ради которого готов был отдать жизнь.
Павлюков уже знал, кем является его Божество. Это был Шива — Разрушитель Миров. И одновременно это была Кали, Повелительница Мертвых. Божество было и тем и другим. Одновременно мужчиной и женщиной. Мужем сам себе и, соответственно, женой. Разрушителем и Владыкой уже разрушенного. Разумом это понять было невозможно, но сказано: «Непостижимы пути Его». Божество могло воплощать в себе невозможное, потому что было всесильным и всемогущим.
Не смея поднять головы, Павлюков тихонько завыл от тоски, что не может Его понять, и от нетерпения, потому что жаждал Ему служить. И Божество ответило на его скулеж таким мощным воем, от которого мир непременно должен был расколоться.
Тогда Павлюков не выдержал и, упираясь дрожащими руками в сырую траву, пополз вперед, все еще не смея поднять головы. А потом он наткнулся на что-то упругое и осмелился, наконец, взглянуть. На него в упор, с белого, как бумага, лица глядели мертвые, стеклянные глаза Кеши.
Павлюков тоненько взвизгнул, отшатнулся, вздернул голову вверх и увидел громадный светящийся диск луны, полускрытый черной кроной дуба. Что-то дикое, неосознанное, темное и ужасно древнее поднялось из глубин его души. Павлюкову захотелось завыть на луну, как собака, как волк, как, наверное, древний пращур, некогда бегавший по здешним местам с каменным топором. И он бы завыл, но тут луну заслонил широкий круг с веселыми, разноцветными, как елочная гирлянда, огоньками по периметру. И Павлюков сразу понял, что это прилетел за Божеством его экипаж.