Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 171 из 212

Когда глубина их короткого шурфика достигла полутора метров, Павлюков уже собирался остановиться. Действительно, глубже копать не смысла не имело. Насколько Павлюков знал, тела расстрелянного царя и членов его семьи сперва сожгли на костре, а зарыли уже их обгорелые кости. И лениво было бы чекистам зарывать их слишком глубоко. Да и смысла не было, и обстановка не содействовала — вот-вот в город войдут белогвардейские части. Юровский, командовавший расстрелом и захоронением, вообще писал в своем известном дневнике «присыпали землей». А для больших заносов, пусть даже и в лесу, прошло с тех пор не так уж много времени.

И тут лопатка Павлюкова царапнула по чему-то более твердому, чем слежавшаяся глина. Он остановился, выпрямился и громко сказал:

— Что-то нашел.

Вместо Сорокина мгновенно отреагировал загадочный Максютов. Только что дремавший, он резко вскочил на ноги и закричал:

— Стоп, стоп, стоп! Ничего не трогайте! Выйдите из канавы!

До глубины души возмущенный тем, что благородный раскопочный шурф назвали плебейской канавой, Павлюков хотел было сказать что-то резкое, но не успел. Максютов схватил его за плечо и одной рукой вздернул наверх. У пораженного таким обращением профессора только зубы лязгнули. А странный тип уже был в шурфе и занялся не менее странным делом.

Павлюков увидел, как в руке у Максютова появился продолговатый предмет, давешний ночной кинжал. Максютов буквально упал на колени и стал медленно водить этим кинжалом, держа его вертикально, над дном шурфа. При этом Павлюкову послышался какой-то слабо уловимый шелест, словно Максютов бормотал что-то скороговоркой на неизвестном языке со множеством шелестящих согласных.

Так прошло минут пять. Все стояли у шурфа и молча смотрели, боясь единым звуком нарушить его непонятное занятие. Потом странный тип Максютов одним движением поднялся на ноги. Кинжала почему-то у него уже не было.

— Все, — устало выдохнул он. — Помогите.

Он протянул руку, и Сорокин помог ему выбраться из шурфа. На краю его Максютов застыл, не выпуская руки Сорокина и чуть склонив голову на бок, словно к чему-то прислушивался.

— Ну что? — спросил начальник экспедиции, когда прошла долгая минуты молчания.

Максютов встрепенулся.

— Это они, — сказал он, и внезапная быстрая гримаса передернула его хмурое, вытянутое лицо. — Постарайтесь выкопать все. Это важно.

— Конечно, — кивнуло Сорокин, — но завтра, завтра. Сегодня все устали, да и рабочее время кончилось.

Павлюков невольно взглянул на часы. Было начало шестого.

По распоряжению Сорокина, шурф накрыли большим куском принесенного из лагеря брезента, закрепив углы колышками, и пошли ужинать.

Если давеча была гречневая каша, то на ужин Екатерина Семеновна приготовила макароны с тушенкой.

Деликатес по нынешним временам, подумал про себя Павлюков. Тушенка давно уже перестала водиться на опустевших полках магазинов, перейдя из повседневных обыденных продуктов в разряд дефицитов. Тщательно разжевывая сочный кусок с крупными волокнами, Павлюков попытался припомнить, когда это случилось. Вспомнить оказалось не так уж просто. До защиты докторской, случившейся пять лет назад, Павлюков был младшим научным и каждое лето выезжал куда-нибудь в экспедиции, все больше в Среднюю Азию, как и полагается историкам Института Востока. А в экспедиционных рационах тушенка продержалась на несколько лет дольше, чем в магазинах, потому что экспедиции подпитывались из просроченных запасов военных складов стратегического хранения. И кончилась она, насколько вспомнил Павлюков, буквально за год до его защиты, когда они все лето, проведенное на раскопках в пустыне Гоби, питались «кашей перловой без мяса» из жестяных банок, и если бы не свежая, парная еще баранина, какую начальник экспедиции на что-то там выменивал у монгол, историкам пришлось бы туго.

Закончили есть они уже по темноте, при неверном свете костра, но расходиться не хотелось. Кеша принес из палатки гитару и, к безмерному удивлению Павлюкова, довольно неплохо исполнил пару старинных романсов. При этом его круглое, мальчишеское курносое лицо, полускрытое темнотой, становилось мечтательным и каким-то беспомощным, совсем не подходящим гэбисту.

Когда он замолчал, Павлюков решил тряхнуть стариной и, взяв у него гитару, спел традиционные «экспедиционные» песни, «Дым костра создает уют» и непременные «Перекаты». Песни, правда, были геологические — очевидно, среди геологов чаще водились поэты, чем среди историков, — но очень пошли под посиделки у костра и ароматный таежный чай с листьями дикой смородины.

А под конец эстафету у профессора перенял Штерн и лихо сбацал уже чисто археологическую песню про Федю, который «с детства связан был с землею»…

В общем, все вышло мило и романтично, так что не хотелось расходиться, и даже у Максютова, задумчиво глядящего на огонь, впервые появилось на хмуром лице что-то вроде тени улыбки.

Вот только, последним заползая в палатку, Павлюкову показалось, что ему в спину глядят из темноты чьи-то глаза. Очень внимательные и очень недобрые. Но проверять это ему совсем не захотелось.

Днем он был на вокзале, купил билет до Свердловска. Несколько обременительно для бюджета, но не критично. Да и вообще, он все время забывал, что стоит лишь захотеть, и у него будут все деньги мира. Вот только деньги его мало интересовали.

Он до сих пор не знал, зачем должен ехать, почему именно в Свердловск, и что должен там делать. Он только чувствовал, что это необходимо, что там решится его судьба и исполнится предназначение. Точнее, одно из предназначений, потому что с некоторого времени у него стало их много, самое важное на настоящий момент, самое актуальное. А потом будут другие. Предчувствиям он стал верить после того, как закончил работать со второй головоломкой. И они уже его не обманывали.

Ночью он долго не открывал положенный на кухонный стол «дипломат» — сидел и гладил его теплую крышку. И вспоминал.

Неизвестно почему, он вспомнил тот день, когда он приехал за головоломками. Это был самый знаменательный день в его жизни.

Миновал уже праздник Великой Октябрьской революции, ноябрь катился к середине. Золотая осень осталась в прошлом. Березы, осины, ольховник — все уже сбросили листву и стояли жалкие, словно голые, просительно протягивая тонкие ветви к небу, с которого сыпал мелкие, противный дождь. Земля была завалена пожухшей, потерявшей цвет листвой, хрустевшей при каждом шаге.

К полудню он добрался пустыми полями до нужного леска, расположенного в трех километрах от Вирска, носившего гордое звание города, но на деле являвшегося большой деревней районного значения. Аккурат к тому времени мелкий дождик превратился в мелкий снежок. Ветер, порывами сильный, еще сильнее похолодел, пронизывал тонкую осеннюю куртку, которую он надел, не подумав, и уже с тоской мечтал о более теплой одежде. Снежинки неслись торопливо, как вечно гонимые странники, нигде не находящие приюта.

Сгорбившись, сунув озябшие руки в карманы, он шел по хрустящей листве. Ветер распахивал полы куртки, снежинки падали за шиворот, неприятно щекоча шею. Он шел и думал больше о том, поскорее бы все кончилось, он вернулся бы на станцию и отбыл на дальней электричке в Сибирск.

Шел он, не глядя по сторонам. Ноги сами знали, куда идти, хотя он был здесь всего один только раз. Заблудиться он не боялся. Еще с того момента, когда он вышел с вокзала, его вели. Сперва почти незаметно, неощутимо, на самой дальней грани восприятия. Но по мере того, как он приближался к месту назначения, это проявлялось все явственнее. В голове словно разгоралась сигнальная лампочка, сперва чуть заметно, потом тускло, потом все ярче, ярче, пока здесь, в леске, не запылала полным накалом.

А когда он приблизился к заветной поляне, в голове светилась не лампочка — фонарь, прожектор, заливая светом все мысли, обнажая все нервы. Здесь! Здесь! Здесь! — вопило все его существо.