Страница 14 из 20
Поражение в Первой мировой войне и революционный грохот изрядно напугали немцев. Общество было потрясено. Эмоции масс перерастали в страх перед современностью. Этому способствовали поражение в мировой войне, «позор» Версаля, «безобразная» ноябрьская революция, «убогая Веймарская республика», инфляция и экономическая депрессия и не в последнюю очередь «вырождение» современного направления в искусстве. Все это усиливало страх и вело к политической радикализации мелкой буржуазии и среднего класса.
Четырнадцать лет Веймарской республики не похожи ни на какую другую эпоху в истории немцев. В сфере культуры это было временем фантастического подъема. Но в тот момент немцы не могли этого оценить. Культурная и научная жизнь Германии между двумя войнами была блистательным успехом. Это эпоха экспрессионизма и экзистенциализма, время Альберта Эйнштейна, Томаса Манна и Бертольта Брехта, додекафонической музыки, дирижерского искусства Отто Клемперера и театрального – Макса Райнхарда.
Это было время авангарда, который протестовал против существующего порядка, против авторитетов, буржуазной морали и традиций. Авангард свободно экспериментировал, не обращая внимания на то, что до тех пор в искусстве и литературе считалось обязательным с точки зрения формы и содержания. Когда художника Пабло Пикассо спросили: «Что есть искусство?» – он ответил: «А что не есть искусство?»
В Берлине возникла критическая масса таланта, необычная концентрация одаренных индивидуальностей, создававшая редкостную творческую атмосферу. Художники побуждали друг друга к работе, соревновались между собой и влияли один на другого. С высоты прошедших лет модернизм видится одним из самых творческих периодов европейской истории. Мастера модернизма стали классиками, вошли в европейскую традицию, против которой при жизни восставали.
Двадцатые годы – это кинематограф, варьете, автомобильные гонки, джаз и танцевальная лихорадка. Началось повальное увлечение новыми танцами – чарльстон, джимми, фокстрот. В моде спорт, туризм, диета и забота о фигуре. Идеал красоты – спортивная фигура и холодные глаза.
Темп новой жизни завораживал. Переменился весь духовный и общественный климат. Это была беспокойная, взвихренная, вибрирующая, необузданная и полная жизни эпоха. Рухнули прежние ценности и возникли новые. Молодежь с восторгом осваивала бесконечные возможности XX века. Прощай, все старое! Берлин становится одной из культурных столиц мира, на равных соревнуясь с Парижем. Веймарская республика с симпатией относилась ко всему новому в искусстве и жизни.
Но даже самые талантливые берлинцы не понимали, в какое плодотворное время они живут, не ценили республику. Общество раскололось. Одни питали надежды на радикальное переустройство жизни. Другие мрачно за ними наблюдали. Охваченная стремительным ритмом городской жизни интеллигенция не замечала другую сторону реальности – безработицу, инфляцию, нищету. «Время мчится на автомобиле, но ни один человек не в состоянии им управлять», – пророчески замечал писатель Эрих Кёстнер.
Озлобленные люди не понимали, почему они проиграли войну. Они подозрительно наблюдали за всем происходящим.
Демократическая республика, конституция – все это кажется абсоютно чуждым, привезенным из-за границы, навязанным немецкому народу. Чем дальше, тем больше. Прежняя, утерянная жизнь казалась прекрасной и заманчивой, всего было вдоволь, цены были низкими и был порядок, столько не воровали!
Провинция не желала признавать столицу. Это столкновение раскрывает суть многих конфликтов внутри Веймарской республики. Провинция была средоточием самой ожесточенной реакции против любых современных веяний. Космополитизм столицы, открытость города противопоставлялись хранящей устои провинции, почве, народным традициям и национальному духу.
Городская, или как тогда говорили, асфальтовая цивилизация воспринималась как болезнь, подрывающая органические начала народной жизни. Многие люди испытывали страх перед всем новым, неизведанным, перед обновлением, перед утратой всего привычного.
Европа была больна, и Германия была ее больным сердцем. Слишком много немцев не хотели демократии.
В первую очередь республику беспощадно ненавидела политическая элита.
Страх, охвативший Германию, стал главной причиной прихода Гитлера к власти. Немцы в 1933 году жили не хуже французов или англичан. Немцы не справились со свободой, которую они получили после распада империи! Свобода требовала от них прежде всего самостоятельности во взглядах и решениях. Немцы растерялись, всю вину за неумение наладить жизнь они перекладывали на внешних и внутренних «врагов». Неспособные к самоорганизации, они жаждали возвращения к привычному порядку, когда все решается наверху и надо всего лишь подчиняться приказам и указаниям.
Поражение в войне и революция были восприняты как позор, который можно смыть только кровью. Вину возложили на либералов, коммунистов как агентов России и евреев как агентов Запада. Нацисты обещали «отомстить евреям за революцию». Адольф Гитлер сказал 30 января 1939 года, отмечая очередную годовщину прихода к власти:
– Мы собираемся уничтожить евреев. Они не смогут избежать наказания за то, что они сделали 9 ноября 1918 года. Час расплаты настал!
Националистическая шизофрения, как яд, разрушала республику.
Страх и ненависть вызывали немецкие дети, родившиеся в Рейнской области от цветных солдат французской оккупационной армии после 1918 года. Тот факт, что некоторые из чернокожих французских солдат понравились немкам, вызвал у националистов едва ли не больший гнев, чем само поражение в войне. Волна животного национализма охватила депутатов рейхстага:
– Эти дикари представляют собой зловещую опасность для немецких женщин и детей!
Член социал-демократической партии военный министр веймарской Германии Густав Носке был вне себя:
– Наша молодежь опозорена, достоинство немцев и белой расы топчут ногами.
Его товарищ по партии, тогдашний президент Германии Фридрих Эберт выразил сожаление по поводу «использования чернокожих военнослужащих с очень низкой культурой в составе оккупационных частей, осуществляющих надзор над населением Рейнской области с ее высоким духовным и экономическим потенциалом».
У Гитлера был свой взгляд: «Евреи прислали черных на Рейн – с намерением уничтожить белую расу путем гибридизации, неизбежно происходящей при этом».
После прихода нацистов к власти дело было поручено гестапо. Государственная тайная полиция искала таких детей по всему левому берегу Рейна. «Гибридов» доставляли на заседание комиссии, в которую вошли сливки германского научного мира – крупнейшие специалисты в области наследственности. У трехсот восьмидесяти пяти детей они обнаружили «примесь негроидной расы». Детей стерилизовали. Отчет о каждой операции направлялся на Принц-Альбрехт-штрассе, в центральный аппарат государственной тайной полиции, гестапо.
Гитлер обещал избавить немцев от чужаков, которые ведут себя в стране как хозяева. Он обещал создать сильное государство, достойное великого народа. Он обещал порядок и надежность, подъем экономики. Он обещал вернуть величие отечества, потерянную честь и мощь государства.
Первые богатые поклонники, которые стали регулярно снабжать его деньгами, – это знаменитый производитель фортепьяно Эдвин Бехштайн и его жена Хелен. Она даже хотела усыновить Адольфа Гитлера, он показался ей таким робким, смущающимся и неухоженным. Ее мужу эта идея нравилась меньше. Визит к Бехштайнам произвел на Гитлера впечатление.
– Слуги были в ливреях, – восторженно рассказывал он приятелю, – до еды мы пили только шампанское. И видел бы ты эту ванную комнату! Там можно даже регулировать температуру воды.
Фюрер хотел жить так же. И даже лучше! Но вдали от чужих глаз.
Для всей страны Гитлер был героем войны, великим вождем, полностью посвятившим себя Германии. Идеологический аппарат дополнял образ государственного мужа чертами скромного человека. Гитлера изображали «добрым», «любящим детей и животных», «простым человеком из народа», который пожертвовал личным во имя государства.