Страница 9 из 38
Смерть жатву жизни косит, косит.
И каждый день, и каждый час добычи новой жадно просит
И грозно разрывает нас...
Обратно решили пойти пешком. Нина словно не замечала его светлой грусти, была напротив весела и беззаботна. Много смеялась. Они шли по набережной Москва-реки. Проезжавший мимо трамвай взвизгнул на повороте, он схватил жену в охапку, плашмя рухнул с ней на асфальт и подмял жену под себя. Всего месяц назад, как он был последний раз под обстрелом – сработал рефлекс: мина! Хорошо, что было много грязи, смягчившей падение. Но конечно, лицо жены всё равно будь здоров, всё было в ссадинах и грязи. Вот тогда-то он и дал слово больше на войну ни ногой; пообещал жене найти нормальную работу на гражданке. Хотя внутренне согласиться с таким решением было очень непросто: «Как это я стану «пиджаком»!». Но к счастью полностью становиться гражданским не пришлось, так как вскоре его приняли на службу в полицию – к огромному счастью Нины. Она считала, что теперь у него будет нормальная работа, ибо после многомесячных командировок на войну, из которых жена никогда не знала встретит ли его живым или получит в цинковом ящике, любая другая работа считалась у неё нормальной. Только вон как оно всё вышло – он здесь, в тюрьме, и неясно, что будет с ним завтра. В камере было очень душно. Большая скученность людей порождала тяжёлые запахи тел и несвежего белья. К здешней атмосфере ещё предстояло привыкнуть. Под соседней шконкой мучился совсем молоденький паренёк лет восемнадцати. Он постоянно ворочался и вздыхал. Почему-то у него не было даже матраса. Вероятно, кто-то более сильный отобрал казённый матрас у безропотного юнца. Такие слабые телом и духом здесь обречены, если только вовремя не прибьются к стае… Мало того, что бедняге было жутко неудобно на бетонном полу, так он ещё запросто мог серьёзно застудиться. Капитану стало жаль салагу, и он уступил сынку своё место, а сам присел на корточках возле двери, прислонившись спиной к её холодной поверхности. Закрыл глаза. «Надо хотя бы пару часов покемарить, – убеждал он себя. – Впереди предстоит ещё один бесконечно долгий день. Ежеминутно придётся быть настороже, в боевой готовности». Ясно, что его снова и снова будут пытаться подловить на какой-нибудь подставе. Как накануне вечером, когда ему попробовали «впарить» мысль, будто по местным законам, новенький до прихода другого новичка моет за всех посуду и полы. В ответ Стас предложил умнику другое правило: чтобы этим занимались «старички», как уже освоившие все хитрости помойного ремесла. Дедушка на привилегированной койке усмехнулся на его реплику. Вслед за стариком и остальные лишь посмеялись, хотя вначале шутка Легата многим тут очень не понравилась. Несмотря на то, что поспать почти не удалось, Стас поднялся раньше всех. После бессонной ночи голова была как в тумане, мышцы ватные, «не звенят». Чтобы привести себя в нужное состояние он сразу начал делать силовую разминку. Через какое-то время посыпались ехидные замечания и комментарии. Активней других ёрничал приблатнённый парень лет двадцати пяти, называвший себя просто Димоном. Сухой и темнолицый, будто высохший, он был похож на татарина, при разговоре сверкал золотым зубом. Вряд ли он имел серьёзный авторитет среди местной братвы, но явно пытался за счёт других продвинуться в здешней иерархии. Под одобрительные ухмылки и смешки Димон предложил новичку вместо фраерской зарядки вымыть лучше парашу. Сказано это было как бы в шутку, но получив одобрение братвы, Димон осмелел и объявил, что вовсе не шутит. И стал с угрозами давить на Стаса, что, мол, его очередь мыть туалет. Выражение его лица становилось всё более агрессивным. Сокамерники с интересом ждали, чем кончится дело. В том числе дедуля у окна. Старичок вообще был занятный персонаж. Подрагивающая, как на пружинах седая голова его наводила на подозрения, что у дедули начинается болезнь Альцгеймера, грозящая слабоумием. Если это так, то скоро он уже не сможет почитывать свои газетки, интересоваться миром вокруг и даже перестанет узнавать близких. «Пенсионер» и сейчас выглядел безобидным. Трудно было представить старичка серьёзным преступником. Ему давно пора было в богадельню, а его жестоко держали в тюрьме. Впрочем, уголовники относились к божьему одуванчику с большим почтением. Возле него постоянно суетились двое шестёрок. Один, к примеру, чай заваривает или массаж делает, другой мух отгоняет и всегда готов выполнить любое поручение. Так вот, задремавший дед, проснувшись от громких голосов, повернулся на бок, подоткнул голову рукой и с любопытством наблюдал за очередной разборкой. Димон приблизился к новичку небрежной походкой, всем своим видом демонстрируя готовность урыть борзого. В его глазах человек, не принадлежащий ни к одной почтенной воровской касте, не стоил ничего. Уркаган был уверен, что свернёт новенькому шею двумя пальцами, а тот и пикнет не посмеет, но в результате пострадал его собственный загривок. Стас понял, что пора показать народу зубы. Он не собирался повторять прежней ошибки с местным «петухом». Нужно держаться жестко. Пришлось слегка дать Димону по требухе, чтобы не выступал, и пару раз мокнуть его мордой в ту самую парашу, о чистоте которой он так заботился. Никто пока не вмешивался в их разборку, а против опытного бойца провокатору крыть было нечем. Униженный уголовник откатился на свою шконку и стал орать оттуда на обидчика и оскорблять, называя «ментом позорным» и прочими малоприятными прозвищами. Стас спокойно ему объяснил, что или пусть перестаёт выступать, или, мол, нам тогда нужно разобраться с тобой до конца один на один. Ещё долго со своей койки Димон сверлил Легата ненавидящим взглядом, но драться так и не решился. Хотя мокнуть уголовника головой в парашу – означает нанести ему страшное оскорбление. Такие обиды смываются только кровью… Однако ни удовлетворения, ни спокойствия эта маленькая победа Стасу не принесла. Он не так уж долго успел прослу жить в полиции, чтобы хорошо изучить уголовные понятия, но интуиция подсказывала, что идти приходится по очень тонкому льду. Атмосфера вокруг постоянно наэлектризовывалась. Такие шавки, как Димон, хотя и не имеют большого веса среди уголовников, всё же считаются у блатных за своих. Он же тут абсолютно чужой. Более того, по статусу примерно такой же пария, как и «опущенники». Ситуация была до того непредсказуемая, что Легат стал готовиться к нападению сразу целой своры, понимая, что вероятно для таких случаев у старожилов припрятаны заточки. Ясно лишь, что его испытывают на прочность, пробуют, желая понять, чего он стоит. Хотя, с другой стороны, шанс отбиться, даже при нападении волчьей стаи, всегда остаётся… Вот скажем в природе, там если на пути волков встают волкодавы, они как правило предпочитают поискать другую дорожку к стаду овечек. Ведь чем волкодав отличается от овцы? Он готов драться с хищником, и, если нужно – умрёт в этой схватке. Когда к тебе приходят хищники – наступает время оборачиваться зверем. Если ты не готов идти до конца – тебя порвут в клочья и сожрут с потрохами. Хищник же устроен предельно рационально: он никогда не будет прыгать на того, кто способен подпортить ему шкуру. Хищники берут только слабых и больных. Поэтому так важно быть сильным и здоровым, чтобы дать как следует просраться всякой мрази если она начинает щерить на тебя зубы. Хищники вступают в бой исключительно за доступный ресурс. В этом их предсказуемость и можно сказать слабость. Когда же «шкурка выделки не стоит» – они отступают. Воин же сражается во имя долга и чести. Поэтому он не отступает никогда. Его жизнь – дорога в Ирий или в Валгаллу. В этом его сила и единственный шанс…Вопрос лишь в том, сколько времени ему дадут на подготовку перед решающей схваткой. К счастью, нарастающее напряжение немного разрядило удивительное явление. Вскоре после завтрака вдруг открылась дверь и на пороге возникло нечто. За матрасом его не было видно, но оно громко рявкнуло:
- Привет честной братве, достойной уважения! Век воли не видать, а в натуре, ага.
Матрас проследовал в центр камеры и только тут все, наконец, смогли увидеть его чудаковатого обладателя. Долговязый и сутулый, весь какой-то нескладный и нелепый, одна козлиная бородкой оранжевого цвета сама по себе чего стоила! На мальчишеской физиономии нового «пассажира» старательно поддерживалось совершенно зверское выражение; оттопыренные уши вновь прибывшего «авторитета» были малиновыми от волнения. С первого взгляда было видно, что «заехавший» в камеру новый «пассажир» напуган, но пытается скрыть это за показной наглостью, изображая из себя жутко засиженного авторитета, то есть желая сойти за своего, чтобы не избили и не унизили. Так некоторые животные «перенимают» окраску и прочие внешние признаки хищников. Кажется, по-научному это называется мимикрией. Только выглядело такое поведение нелепо. Парёнёк был в тренировочных штанах и майке. Все руки, плечи и шея «авторитета» покрывала нательная живопись. Но наколки не были похожи на «зековские». Скорее они указывали на принадлежность к какому-то направлению молодёжной субкультуры. Как и кепка-бейсболка с изображением креста, черепа и надписью по-английски, которую он носил козырьком назад. На ногах у парня были крутые кроссовки оранжево-белого цвета. От них ещё пахло новой кожей.