Страница 8 из 20
Никто точно не знает, почему Винсент выбрал именно Арль. Казалось бы, что городом, в который художник с большей вероятностью мог переехать, был Марсель. В Марселе жил Адольф Монтичелли, творчество которого Винсент очень любил, и к тому же именно из порта этого города отплывали корабли в Японию, которую он мечтал посетить30. Хотя в письмах Винсент писал о том, что собирается поехать в Марсель, он так никогда и не побывал там. Может быть, он решил, что этот портовый город слишком шумный и большой для него, то есть имеет особенности, которые отпугивали Винсента. Никто не может точно сказать, почему художник выбрал именно Арль, поэтому нам остается теряться в догадках и строить предположения. Возможно, его привлекал знаменитый южный свет? Или он стремился найти новые сюжеты? А может, он просто хотел уехать из столицы? Часто в качестве аргумента в пользу Арля многие высказывают предположение, что его привлекала красота местных женщин, которой они славились на всю Францию31. В Арле рисовал Дега в годы молодости, и, кроме того, поехать в этот относительно дешевый для жизни город Винсенту мог посоветовать Тулуз-Лотрек, ходивший одновременно с художником в студию Кормона32. Несмотря на то что Винсент уже в 1886 году обсуждал возможность переезда в места с более теплым климатом, складывается ощущение, что отъезд 19 февраля 1888 года в Арль оказался мероприятием достаточно спонтанным.
Тео приехал на вокзал, чтобы проводить брата. Винсент отбывал на поезде № 13 в 21.40 и должен был прибыть в Прованс через сутки33. Поезд тронулся, и Тео вернулся в свою квартиру, в которой они жили вместе с Винсентом, расположенную по адресу: улица Лепик, 54. Тео открыл дверь, включил газовое освещение и увидел, что комната, словно солнцем, осветилась десятками ярких полотен, которые его брат повесил на стены за несколько часов перед своим отъездом. От обилия картин казалось, что Винсент присутствует в квартире духом и телом34.
3. Разочарования и открытия
Через несколько месяцев работы над проектом во Франции я подготовила (как мне тогда казалось) подробную хронологию пребывания Винсента в Арле и решила, что настала пора посетить архивы художника в Музее Ван Гога в Амстердаме. В то время я самоуверенно считала, что уже достаточно много знаю о Ван Гоге, и надеялась на то, что смогу найти в архивах Музея ответ на вопрос, который, пожалуй, волновал меня больше всех остальных: что именно отрезал себе Ван Гог? За исключением двух автопортретов, на которых художник изобразил себя с повязкой на ухе, и одной газетной вырезки, мне пока еще не удалось найти какой-либо информации того периода о ставшем всемирно известным акте членовредительства.
Во время пребывания в Музее Ван Гога в Амстердаме я рассчитывала прояснить ряд непонятных моментов и в глубине души надеялась на то, что мой проект «Ухо Ван Гога» выльется в газетную статью или даже документальный фильм. Я знала, что в Музее над творчеством Ван Гога работают специалисты с мировым именем и знатоки биографии художника, которые наверняка досконально изучили жизнь Винсента, поэтому ничего принципиально нового такой любитель, как я, открыть просто не в состоянии. Перед отъездом в Амстердам я прочитала написанную в 1930-х годах статью двух французских психиатров, исследовавших психическое состояние художника. Поблизости от места, где я жила, не было крупных архивов, но мне повезло, и Роберт Леруа, сын одного из двух докторов – авторов статьи, жил поблизости и выслал мне ее скан1. В этой статье я обнаружила для себя кое-что новое, а именно – в ней приводились воспоминания полицейского, которого вызвали ночью 23 декабря 1888 года в один из борделей города.
Прилетев в Амстердам в конце ноября, я попала в самую настоящую зиму. Отъезжая от здания аэропорта, я увидела, что начал падать снег. Многие считают, что в Провансе, на юге Франции, всегда жарко, но это совсем не так. Зимой в Провансе может быть очень холодно. При безоблачном небе ночью температура может упасть до минус 10 градусов по Цельсию. Но даже зимой прованское небо всегда ярко-синее. Даже еще более синее, чем летом, потому что сильный ветер уносит всю пыль.
Словно придавленная низким депрессивно-серым северным небом, я подошла к зданию рядом с Музеем Ван Гога, в котором находится его исследовательская библиотека. Я заранее списалась с сотрудницей библиотеки Фике Пабст, которая оказалась милой и улыбающейся женщиной – такой я впервые увидела ее тем холодным зимним утром. Мое время пребывания в Амстердаме было ограничено, поэтому я заказала все документы, которые, по моему мнению, помогли бы мне понять причины первого нервного срыва Ван Гога в 1888 году, и разложенные в коробки некоторые из этих документов уже ждали меня на столе в читальном зале. Я получила список всех имеющихся в библиотеке материалов и с радостью заказала огромное количество документов. Фике подносила к моему столу новые документы, и мы начали говорить о моем исследовательском проекте. Потом Фике поинтересовалась, почему я решила заняться Ван Гогом, и в ответ я пробормотала что-то нечленораздельное по поводу смерти своей сестры. Фике кивнула. «Рак?» – прошептала она. Я кивнула в ответ. «Моя сестра тоже умерла от него в прошлом году, – сказала она и добавила: – Давайте сходим вместе на ланч». В этот момент она стала моей подругой.
Все четыре дня моего пребывания в Амстердаме стояла холодная и влажная погода. День заканчивался так быстро, что я практически не видела дневного света. Я пребывала в меланхолии. Мое настроение не улучшалось от вида коробок с документами, которые ждали меня в библиотеке каждое утро. В начале работы над проектом мне казалось, что передо мной стоит относительно несложная задача – понять, что произошло той ночью в 1888 году, когда Винсент Ван Гог отрезал себе ухо. Читая документ за документом, я пришла к выводу, что никогда не смогу понять событий той ночи, поскольку очень мало знаю о художнике и его современниках.
Вчитываясь в документы, я начала понимать всю эту историю немного по-другому. В 1970 году в издававшемся Музеем академическом журнале Vincent напечатали статью, в которой описывались события с конца 1888-го до начала 1889 года. В этой статье без купюр приводились тексты писем, написанных Тео друзьями художника, а также доктором, который лечил Ван Гога в Арле. Письма друга Винсента Жозефа Рулена, работавшего в почтовом отделении города, лечащего доктора художника Феликса Рея, а также протестантского пастора Салля извещали Тео о том, что происходило с Винсентом в реальном времени, то есть по мере развития событий. Раньше я читала только отрывки из этих писем. Перечитав полный текст посланий на французском языке, я смогла совершенно по-новому оценить последствия нервного срыва художника.
К концу первого проведенного в Амстердаме дня я открыла файл под названием «Ухо» и быстро пробежала глазами первые несколько станиц. Тут я почувствовала себя дурно, так, словно земля уходит из-под ног. Это была статья, написанная журналистом Мартином Бейли и напечатанная в одном очень уважаемом журнале по искусству2. На обложке журнала красовалась репродукция автопортрета Винсента Ван Гога с забинтованным ухом, а сама статья называлась «Ухо Ван Гога». У меня не хватает слов, чтобы описать, как я тогда расстроилась. В статье упоминались все детали, которые были к тому времени мне известны. Как и я сама, автор задавался вопросом о том, какую часть уха отрезал себе художник, писал о девушке, которой художник подарил ухо, и обсуждал противоречащие друг другу показания Гогена. Более того, эту статью уже давно напечатали. Получалось, что мое расследование оказалось совершенно излишним и ненужным. Некоторое время я сидела, ничего не видя и не слыша. Я наткнулась на эту статью в первый день пребывания в Амстердаме и представить себе не могла, что делать дальше.
Незадолго до закрытия библиотеки в 17.00 к моему столу подошла Фике. Мы коротко поговорили о статье, которую я нашла, и по моей просьбе она дала мне адрес электронной почты Мартина Бейли. Фике спросила меня, была ли я в Музее Ван Гога, на что я ответила отрицательно, после чего она выдала мне билет в расположенный в соседнем здании Музей. Раньше мне доводилось видеть некоторые работы Ван Гога, но я никогда не была на большой выставке его работ. Я открыла двери большого и современного здания музея, кто-то рядом невнятно пробормотал приветствие на голландском, и я вошла в зал. До закрытия музея оставался час, и я быстро прошла по залам с ранними работами художника, написанными в Голландии и Бельгии. Мрачные картины в темной гамме как нельзя лучше отражали мое собственное настроение. Я повернула за угол в следующий зал и остановилась. Над рядом висящих на стене картин виднелась надпись: