Страница 24 из 80
Пыхтя и прилаживаясь то с одной, то с другой стороны ямы, Сан Саныч выгребал грунт. Если бы он такими вздохами-охами и посторонними шумами сопровождал свою работу на фронте, его бы пристрелили через пятнадцать минут. Своим шумом он привлек бы внимание всех близрасположенных войсковых частей и приданной им тактической авиации. Наверное, его пристрелили бы даже раньше свои, за демаскировку вновь оборудуемой линии обороны. Два с половиной часа, вместо запланированного часа, ушло у Сан Саныча на то, чтобы подрыться под забор. И еще четверть, чтобы протиснуть сквозь него тело. Получившаяся траншея явно не дотягивала до полного профиля.
В ней нельзя было стоять. И сидеть. И даже лежать.
Сан Саныч хотел было задержаться, чтобы увеличить подкоп, но времени на это уже не оставалось. Он и так безнадежно выбился из графика. Надо было наверстывать упущенное.
По другую сторону забора Полковник продвигался ползком. Он ощупывал дорогу впереди себя пальцами, отодвигал, отбрасывал случайные сухие ветки и сучки, которые могли хрустнуть под его весом. Он огибал лужи и участки открытой земли, на которых мог остаться его след. Он делал то, чего давно не делал, но о чем, оказывается, прекрасно помнили его ноги, руки, мышцы и глаза. Довольно было только упереться носом в землю, чтобы старые навыки заговорили с прежней силой.
Наблюдательный пункт Сан Саныч оборудовал вблизи пересечения двух асфальтовых дорожек, ведущих к воротам и калитке и к небольшому сараю за домом. Забравшись в самую глубину трех практически сросшихся кустов, Полковник выкопал небольшую ямку, замаскировал ее с боков дополнительными ветками. В этой ямке ему предстояло прятаться, по меньшей мере, до завтрашней ночи.
Устраивался он хоть и тихо, но долго. Возможно, потому и долго, что тихо. Ямка мало напоминала постель. То врезалась в ногу ветка, то впивался в ребра сучок. Когда не было ни сучка, ни ветки, откуда-то объявлялся камешек. И так до бесконечности. Похоже, земля за пятьдесят лет тоже стала тверже, а сучки острее. Раньше, помнится, для того, чтобы испытать чувство комфорта, достаточно было лечь.
Когда то топаешь, то ползешь до объекта без сна и отдыха несколько суток и несколько десятков, а случалось, и сотен километров, требования к комфорту претерпевают значительные изменения. Может, Сан Саныч слишком мало шел? Может, ему для снижения уровня требовательности нужно было прогуляться от дома до засады пешком? На фронте их в тыл немцев на рейсовых автобусах не развозили. Оттого, наверное, и земля казалась пухом. А кому-то и была.
Наконец Сан Саныч смирился с камешками, сучками и комками земли. Все равно ничего не сделать. Всю почву не просеешь, все камешки не выберешь. Накрывшись плащ-палаткой с налепленной поверх ткани листвой и клочками травы, он замер.
Через час затекли ноги. Сан Саныч размял ноги. Застыли руки. Он спрятал руки в рукава. Заболела поясница. Он перевернулся. Зачесался живот.
Да что же это такое творится-то? Как же возможно пролежать не двигаясь двадцать часов кряду? Как же он умудрялся лежать не шевелясь по двадцать часов, а однажды так и сорок, когда возле места засады немцы разбили походный бивак? Неужели у него тогда ничего не болело и не чесалось? Не может быть! Значит, он стал менее терпелив?
Значит, так, как это ни прискорбно признать.
Вот это и есть старость, которая не в радость. Приключись все это хотя бы лет тридцать назад. Ночью Сан Саныч, несмотря на неудобства постели, уснул. Снились ему исключительно твердые предметы: камни, лед, железобетон, плохо оструганные доски, багажные полки общих вагонов. Он просыпался, бесшумно переворачивался и снова задремывал, чтобы снова увидеть кирпичи, плиты и острые камни.
Окончательно Полковник проснулся на рассвете от дробного постукивания. Вначале он подумал, что начался град. Потом - что запускают мотор. Потом, прислушавшись, понял, что это его зубы.
Похоже, раньше было еще и теплее. Не меняя положения, Сан Саныч напряг мышцы ног, потом рук, потом брюшной пресс. Он удерживал напряжение в мышцах до тех пор, пока мог терпеть, до тех пор, пока по ним не разливалось тепло.
В шесть утра в сторону ворот проследовал человек. Через пятнадцать минут в противоположную ему сторону прошел другой. Одна пришел - другой ушел. Значит, на воротах у них дежурит охранник. Будем иметь в виду.
Около семи в дом прошли две женщины. Обслуживающий персонал? Уборщицы? Или повара?
В полвосьмого дорожки подмел дворник.
В девять к подъезду дома подрулила машина. Из подъезда вышел человек. Лет сорока пяти, хорошо одетый. В очках. Сел. Уехал.
В одиннадцать куда-то пробежали два охранника.
В двенадцать Сан Саныч понял, что выдержит пытку неподвижностью еще не более чем полчаса. Все тело болело и ныло, словно его пропустили через мясорубку с затупившимися ножами.
"Пусть будет что будет", - думал Полковник, представляя, как он вдруг встанет посреди кустов и пойдет к воротам. Вряд ли его убьют. Скорее всего надают тумаков и доложат о происшествии начальству. Те посмеются над доморощенным Пинкертоном и отправят домой дозревать до угодного им решения. Ничего страшного - пара тумаков и смех. На фронте за подобную вольность пришлось бы расплачиваться жизнью.
Наверное, Сан Саныч встал бы и пошел, если бы возле него не остановился человек.
Человек свернул с дорожки, прошел несколько метров и замер, упершись в кусты, за которыми притаилась засада. Сан Саныч замедленным движением поднял пистолет и направил его под плащ-палаткой в голову подошедшего. Промахнуться он не мог.
Но человека мало тревожило, что происходило перед ним, его волновало то, что творится с боков и сзади. Он еще раз воровато оглянулся, расстегнул ширинку и стал долго и тщательно писать Сан Санычу на голову.
"Чтоб ему то место, откуда бьет струя, разорвало! Чтоб ему до конца жизни не ходить в туалет! Чтоб ему... И еще чтоб... И еще два раза..." страшно ругался про себя Сан Саныч.
Человек облегченно вздохнул, застегнул ширинку и пошел себе по дорожке дальше.
Моча была вонючая. И мокрая. В общем, такой, какой и должна быть.