Страница 116 из 243
И тут струны в душе запели. Голова у Фатимы начала кружиться, а слезы уже пощипывали глаза, сообщая о том, что вот-вот прорвут плотину и хлынут потоком, ком в горле мешал дышать и говорить, но она все-таки решила, что сумеет выдавить из себя несколько слов, и уйдет, чтобы не пугать малышку. Она поняла, еще секунда и она разрыдается.
- Спасибо, милая, - сдавленным голосом проговорила она, беря печенье из маленькой теплой ручки, - это самое вкусное угощение, какое я только получала! – девочка продолжала улыбаться, сунув несколько пальчиков в рот, а Фатима подняла глаза на ее маму и, поспешно надевая очки, проговорила, - берегите ее, она настоящее сокровище. Берегите ее.
Договорив, она вскочила как ужаленная и помчалась по набережной, низко опустив голову. По лицу уже текли первые слезы, выкатываясь из-под очков, как жемчужины, в глазах двоилось, а темные стекла только ухудшали видимость, но Фатима упорно шагала сквозь толпу, сдерживая слезы из последних сил. Белоснежка на лавочке растеряно смотрела ей вслед, прижимая маленькую дочь к груди, она немного испугалась, но на смену страху быстро пришло сочувствие. Должно быть, она потеряла ребенка, решила она, или перенесла какую-то трагедию, связанную с детьми, вот почему Малика ее так растрогала.
Фатиме было наплевать на то, как восприняла ее поступок молодая мать, струны в душе трепетали как никогда, а ведь ей казалось, они давно порваны и никогда уже не запоют. Одно она знала точно – ей срочно нужно найти тихое место и выпустить весь пар, а потом взять себя в руки и продолжить работу. Но сейчас она не могла думать ни о чем, кроме малышки, лицо которой то и дело сливалось с лицом маленькой девочки с бантиками на черных локонах, стоящей возле зеркала со своей мамой.
Ругая себя за этот прилив эмоций, Фатима неслась по набережной, расталкивая людей и ничего не видя перед собой. Ее подсознание нашло только одно тихое место в этом летнем аду, и ноги несли ее туда, не спрашивая у головы. Через несколько минут она оказалась в лесу, в который упиралась набережная, недалеко от лощины между двумя холмами. Зайдя поглубже в зеленый сумрак, она опустилась на траву возле первого попавшегося дерева и дала волю слезам.
Она не смогла бы ответить на вопрос, что именно так расстроило ее и вызвало слезы, которых она не видела у себя уже много лет. Может быть, она оплакивала ту маленькую девочку, которой когда-то была, может, ту жизнь, которую потеряла, а может, и все вместе. Одно она знала точно: что-то горькое и тягучее вырвалось из ее окаменевшей души и теперь выплескивалось слезами на зеленый ковер из трав и листьев. Рыдания душили ее и спешили вырваться из груди, а слезы, горячие и крупные, как искусственные жемчужины, градом катились по щекам, превращая мир вокруг в размытую зеленую картину.
Она не знала, сколько просидела под деревом, обхватив руками колени и уткнувшись в них головой, она только осознавала, что, должно быть, не очень долго, потому что солнечный свет, прорывающийся в редкие промежутки между ветками, не изменил угол падения. Истерика как гроза, подумала Фатима, судорожно вдыхая пахнущий листвой и солью воздух, налетает и бушует, но быстро проходит, оставляя после себя опустошение и солнечное небо. Ее гроза ушла, оставив ей легкую слабость и полное душевное равновесие. И мокрую юбку, отметила Фатима, ощупывая насквозь мокрый кусочек, куда она уткнулась головой. Дыхание по-прежнему было прерывистым и хриплым, то вырываясь их груди всхлипами, то врываясь обратно судорожными вздохами. Но она успокоилась, это она поняла, значит надо немного посидеть, чтобы восстановить дыхание и привести себя в человеческий вид, а потом заняться тем, что всегда приносило ей успокоение и заменяло терапию – работой.
Теперь, придя в себя, она начала с интересом оглядываться по сторонам, желая понять, куда же ее занесло в эмоциональном порыве. То, что она в лесу на холмах она знала точно, но вот в каком именно месте? И далеко ли это место от виллы посла? Она решила, что выяснит это немедленно, вот только немного приведет себя в норму. Не вставая с места, она начала делать глубокие вдохи, не обращая внимания на редкие всхлипы, и стала смотреть по сторонам, чтобы отвлечься на другие мысли. Вообще-то, она не только любовалась лесом, теперь, когда сознание вновь заняло свои твердые позиции в ее мозгу, она не могла вот так просто сидеть, не зная, одна ли она в этом лесу, и кто еще может скрываться за зеленой стеной, подглядывая за ней или замышляя что-то похуже.
Лес был не таким уж густым, но кустарники разрослись довольно сильно, закрывая обзор и мешая что-либо увидеть, поэтому, сколько ни вглядывалась Фатима в переплетение стволов и веток, она так ничего и не заметила. Значит, решила она, и меня не так уж легко увидеть, тем более, я сижу. Зато меня, наверное, очень хорошо слышно, тут же пришла мысль, и она покраснела. Ладно, решила она, что толку себя теперь винить, моя маленькая слабость не принесла делу никакого вреда, так что пора кончать с самобичеванием и браться за работу. Но сначала она позволит себе немного посидеть в тишине и прохладе и полюбоваться на солнечные лучи, падающие как золотые стрелы сквозь прорехи в зеленой броне леса, и синее небо, застрявшее где-то между ветками, как шелковые ленты в волосах. Она это заслужила.
Глубоко вдохнув, Фатима прислонилась спиной к шершавому стволу и откинула голову, наслаждаясь покоем и пением птиц. На душе было на удивление спокойно и безмятежно, она и не помнила, когда так расслаблялась в последний раз, может, это было еще до ее прихода в профессию? Ее не тревожили мысли о работе, о том, что крепость посла кажется неприступной, ее не заботили мысли о конкурентах и спецслужбах, гоняющихся за ее тенью, впервые с той ночи и поцелуя на балконе даже мысли о Яне казались далекими и неважными. Все сейчас было неважно и несущественно, кроме пения птиц, аромата листвы и моря и ветра, шелестящего в кронах над головой.