Страница 17 из 23
Но зато на литературном поприще у Есенина как раз намечались заметные сдвиги. Ещё бы немного, и он вполне мог стать классическим «придворным поэтом». Во всяком случае, получил бы высочайшие преференции.
Елена Самоделова: «Полковник Ломан считался поклонником изящных искусств, поэтому часто брал Есенина с собой. И вскоре молодой поэт уже посещает императорскую семью, читает стихи царевнам, посещает Марфо-Мариинскую обитель в Москве. То есть: с одной стороны, – идёт воинская служба, а с другой стороны, – литературная деятельность Есенина вполне успешно продолжается. Если бы государство не развалилось в тот момент, он мог бы вполне удачно, даже с определёнными дивидендами, вернуться к гражданской жизни, и всё складывалось бы очень хорошо».
При этом Есенин успешно эксплуатировал тот удачный образ «крестьянского паренька», в который так к месту вжился. И до него в косоворотке и шароварах читались стихи по литературным салонам. Но одно дело – кряжистый, обременёнными прожитыми годами Николай Клюев, а другое – наивный крестьянский паренёк с лучистыми голубыми глазами. Уверен, дамы умилялись, зардевшись. Их кавалеры хмурились, но завидовали: всё же очень органично и трогательно смотрелась эта форма подачи стиха, пусть с использованием запрещённого приёма, давящего на сентиментальность.
Дмитрий Дарин: «Глупо отрицать, что Есенин – хитрован, с крестьянской смекалкой. Я собрал хорошую есенинскую библиотеку, читал очень много воспоминаний о поэте. Многие упоминали, как Есенин говорил: мол, “пусть каждый думает, что это именно он ввёл меня в литературу”. Где-то он даже говорил, что главное – это “дурачком прикинуться”. Поэтому и не протестовал, когда Клюев стал делать из него ряженого и водить по салонам и когда Гиппиус посмотрела на него через лорнет и сказала: “Чего вы в валенках и чего кривляетесь?” Но тут надо понимать: Есенин прямо из деревни, человек в чужой среде, пошёл в университет повышать образование. Первое стихотворение, “Берёза”, еле-еле напечатали. Не зная никого, Есенин наудачу поехал в Питер, там встретился с Блоком… Ну а дальше уже поэт признал поэта, дал ему направляющие рельсы – хотя дальше как-то “цепляться” надо было всё равно самому».
Думаю, что «ряженый» период можно смело отнести к вынужденным. Раз стоит такая непростая задача: всеми правдами-неправдами «зацепиться» за литературную стезю. «Цепляться» – не от назойливости или собственной несостоятельности, но исключительно чтобы привлечь к себе внимание, заинтересовать. А все остальные цели, думаю, на тот момент отошли на второй план.
Насчёт «ряженого» Есенина, его тяги к стилизации, биографического приукрашивания, даже в определённой степени мимикрии, говорилось много. И не только современными исследователями, но и многими современниками Есенина. Поэт слышал подобные упрёки при жизни. Правда, при его известной артистичности, едва ли сокрушался по этому поводу. Ведь литература – одна из немногих областей, где мистификация не только не осуждается, но и приветствуется. А успешная литературная мистификация порой даже считается большой удачей автора.
Михаил Айвазян: «Как тут не вспомнить хорошо придуманную Есениным историю про якобы крестьянского паренька… На самом деле уже в 13 лет Есенин впервые объявился в Москве! А здесь, во второй российской столице, столько присутствовало игры, столько позёрства! Поменьше, конечно, чем в Петербурге, но всё же! Вокруг такой особый интерес к представителям из народа, которые, с точки зрения представителей Серебряного века, несут чистые, не замутнённые капитализмом идеи. Хорошо известен рассказ о том, как Есенин с Клюевым в мужицкой одежде пришли колоть дрова к Сергею Городецкому, известному в то время поэту, и, когда кололи дрова, стали читать стихи. Городецкий услышал и побежал к Александру Блоку с рассказом о необыкновенных поэтах из народа. А ведь при этом Николай Клюев читал в подлиннике на немецком Иммануила Канта. И даже комментарий к Канту писал… У Есенина – так же: за плечами учительские курсы и университет Шанявского… Он вовсе не был этаким полуграмотным пастушком, сельским пареньком. Работая в типографии, он усердно изучал книги, выходившие в разных издательствах, которые печатали там свои издания. В это время как раз вышел трёхтомник Афанасьева “Воззрения древних славян на природу”. В этом широко известном издании собраны многие мифологические славянские сюжеты, скрытые в творчестве Есенина».
Удачно найденный образ уже давал свои плоды, но дальше что-то пошло не так. Вмешалась история: закончилась мировая война, незадолго до этого ушла в небытие правящая царская династия. Начались новые, революционные времена. А вместе с ними – новые творческие заботы и чаяния.
Глава V. Новокрестьянские поэты, футуристы, имажинисты… Лапти, хромовые сапоги, лаковые штиблеты…
Когда заходит речь о «предтечах» Есенина, о наиболее значимых друзьях из его окружения, оказавших влияние на его творчество, – всегда всплывает фамилия «Клюев». Иногда заявляют лишь о некоем «дежурном симбиозе»: два поэта, эксплуатирующих «народный» имидж, удачно нашли друг друга.
Владимир Брюханов: «Весной 1915 года Есенин по собственному почину и разумению объявился в поэтических кругах Петрограда, изображая собою самородка-поэта, вышедшего непосредственно из деревни. Успех получился полнейшим. Все очарованы, хотя некоторые (например Фёдор Сологуб) сразу распознали хитрость, но простили и её: столь наивный и, казалось бы, невинный карьеризм не вызвал у них осуждения. Ведь все поэты – завзятые честолюбцы!.. Характерно, что поначалу эрудиция Есенина действительно отдавала провинциальным невежеством: он ничего толком не знал, в частности, о непосредственных предшественниках на избранном пути, среди которых прежде всего нужно назвать Николая Клюева. Узнав же, Есенин сразу затеял переписку с Клюевым, отсутствовавшим тогда в столице. Похоже, что оба быстро осознали, насколько полезно сотрудничество при дальнейшем штурме вершин: Клюеву недоставало есенинского обаяния, а Есенину – клюевского житейского опыта и наработанных связей. Их непосредственная встреча, состоявшись осенью 1915, сразу вылилась в теснейшее сотрудничество».
Хотя, рассматривая общение поэтов более пристально, можно прийти к выводу, что всё сводить лишь к вопросу сиюминутной «полезности» едва ли правильно. По мнению многих исследователей, тут случилась не только чисто биографическая связь, долгое знакомство и плодотворное сотрудничество. Но скорее – определённое духовное созвучие, глубокая творческая связь. Во всяком случае – на определённом этапе творчества обоих поэтов.
Елена Самоделова: «Клюев же был важен Есенину для души, как сотоварищ: ведь они как бы “с одного уровня” начинали вместе. Потом, известно, что Есенин поддерживал Клюева, когда тот голодал – в Вытегре, после революции, в 1918–1919 годах. Тогда Есенин как раз находился “на плаву”, в Москве, а организаторские способности у него достаточно хорошие, так что он мог материально помогать Клюеву. О своём творчестве Есенин писал, что Клюев, с одной стороны, “его друг”, но с другой – “средний брат”, который “ни так ни сяк”. То есть литературные пути их разошлись, так как с точки зрения Есенина, Клюев всё время так и оставался крестьянским поэтом: он именно “изограф”, а “не первооткрыватель”. Есенин счёл, что период, когда он обращался к орнаментальной прозе, воспевал деревню в идеализированном ключе с применением ярких образов фольклора, – этот период закончился, и он стал поэтом более широкого диапазона: объездил половину земного шара, тяготеет к классике, может с разных точек зрения смотреть на жизнь и отражать её в творчестве».
Стало уже привычным утверждение, что в ранний период творчества Есенин «находился под сильным влиянием «новокрестьянских» поэтов, особенно Николая Клюева». Владимир Бондаренко: «Иногда Клюев даже хотел приучить молодого Серёжу Есенина к мысли, что тот – его ученик. Первое время Есенин даже подыгрывал Клюеву, но надолго его не хватило».